Граждане убивают сразу. Неграждане умирают медленно. Это – единственный закон, который здесь не пишут на стенах. Его выжигают на подкорке. С первого дня.
2064 год. Город, которого нет. Сточная цистерна континента, шрам, скрытый от карт и спутников.
Здесь небо было не просто серым. Оно было цвета ядовитой грязи, запекшейся крови и ржавого железа, сливаясь на горизонте с зубчатыми громадами давно умерших заводов. Они не работали, но дышали – выдыхали в густой, как сироп, воздух миазмы машинных масел, серной кислоты и чего-то сладковато-трупного, что въедалось в одежду, в кожу, в легкие, становясь частью тебя. Воздух можно было жевать. И он всегда был на вкус отравой.
Муравейник. Сто этажей ржавого бетона, старых неоновых вывесок и паутины проводов, где жизнь текла не по паспортам, а по кличкам, не по законам, а по понятиям, высеченным из голода и страха. Дети здесь учились не читать – они учились выхватывать кусок заплесневелого хлеба из-под носа крысиной стаи. Женщины торговали не телом – тем, что от него осталось: теплом, стыдом, призраком достоинства. Старики умирали молча, в темных углах, и их замечали только тогда, когда запах гниющей плоти начинал перебивать вонь хлорки и горелой пластмассы.
Йеми проснулся от того, что что-то острое и настойчивое впилось в его ботинок. Не сон – реальность. Тусклый свет аварийной лампы выхватил из тьмы морду огромной крысы. Тварь, облезлая, со шрамами вместо шерсти, с яростью грызла ботинок, уже прочувствовав вкус плоти сквозь дыру. В глазах зверька горел не голод. Горела чистая, незамутненная ненависть аборигена к пришельцу, занявшему его территорию.
С диким проклятием Йеми рванул ногой. Крыса, фыркнув, отскочила, но не убежала. Замерла в позе готовности к прыжку, скаля желтые кривые клыки. Йеми схватил с пола зазубренную металлическую пластину, единственное, что осталось от отцовского наследства.
– Иди ко мне, тварь, – просипел он, – Сделаем из тебя шашлык.
Крыса поняла. С обидным презрением флегматично развернулась и скрылась в щели в стене, унося с собой его последнюю надежду на целую обувь.
– Ещё один день в раю, – горько выдохнул он, разминая онемевшие, вечно холодные пальцы.
На стене мерцал разбитый голопроектор – кастрированный Сноустормом подарок негражданам для трансляции новостей. Идеальная пытка: показывать то, чего тебе никогда не видать. Лицо диктора, неестественно гладкое и спокойное, вещало из студии где-то в Новой Женеве: …Совет ООН и корпорация Сноусторм утвердили новые квоты на эвтаназию для лиц с индексом социальной полезности ниже М. Напоминаем, мигрантские центры предлагают добровольную стерилизацию в обмен на месячный доступ к системе центрального водоснабжения…
