Скучная была ночь. Длинная как список преступлений. Время тянулось нестерпимо долго, ныли колени, душу томила та самая, по-настоящему осенняя тоска. Тоска, разъедающая сердце, не оставляющая надежд. Игорь Владимирович Бортков возвращался в давно забытые места. Он не был в родном городе уже больше двадцати лет. Хотел ли он вернуться? Едва ли. Родители его давно состарились, да и самому мужчине уже давно перевалило за сорок лет. Он равнодушно отсчитывал каждый год прожитой жизни, полностью утратил вкус к настоящему. Все казалось таким же грязным, бурым, осиротевшим, как осеннее поле за окном. Промозглый дождь насекал в стекла, голые деревья тряслись под хлесткими порывами ветра.
Игорь Владимирович был одинок. Он возвращался домой не потому, что испытывал влечение к этому ничтожному, Богом забытому месту, а потому что накануне позвонила его мать и впервые за долгое время попросила их навестить. Отец тяжело занемог. Пять лет назад у него обнаружили болезнь Паркинсона. И если раньше Бортков отмахивался от жалоб матери, то сейчас дело пахло керосином. Подергивание подбородка и пальцев постепенно переросло в черную дыру, куда уходили все силы его отца, такого крепкого, здорового прежде. Две недели назад отец открывал дверь и упал, сломав шейку бедра. Врачи наотрез оказались оперировать это ранее такое сильное, а теперь немощное, иссохшее тело. Больной постоянно лежал в кровати, а мать словно застыла от горя и невозможности что-либо изменить. Когда Бортков увидел ее на перроне маленькой, словно съежившейся железнодорожной станции, то обомлел. Он помнил мать цветущей белокурой женщиной с полными руками, с наивной, широкой улыбкой. Улыбка погасла, а вместе с ней истлела и сама женщина. На перроне стояла дряхлая старуха, сгорбленная, поникшая, седая. Увидев сына, она заплакала, лицо ее задрожало. Было больно видеть эти опухшие глаза, обвисшие щеки. Мать чем-то напоминала старого бульдога, у которого отняли хозяина. Сердце у Игоря Владимировича защемило.
- Ну, будет, будет, мать... Хорош ныть, слезами горю не поможешь.
Он говорил ей эти избитые, ничего не значащие слова, но понимал, что ничего уже нельзя изменить, что время безвозвратно утеряно. Там, где сияла радость, навеки поселились сумерки, тусклые, непреодолимые. Вся дорога до дома была насквозь пропитана слезами и дождем.
Отец лежал в кровати и водил костлявой рукой, словно отыскивая в душном пространстве комнаты что-то давно утерянное, по-настоящему правильное. Он был похож на мумию в саркофаге. Кровать была огорожена длинной, заскорузлой доской и больной, измученный, лишенный возможности вырваться из этого преждевременного гроба, бился о дерево, стонал, разговаривал с химерами своего воображения. Он не увидел сына, да и не узнал его. В комнате дурно пахло мочой, отчаянием, невозможностью что-либо изменить. Уставший Игорь Владимирович поморщился и сказал матери:
