Солнце ломится в окна праздничным фейерверком первых лучей. Оно как бы неразумно в своём стремлении осветить, обогреть, поднять настроение просыпающегося рода человеческого, который и не подозревает, что вместе с ним поднимается зачастую невидимый мир природы. Всякие там звери, букашки, растения.
А ведь оно, солнце, связующее звено времен, подумал Георгий. Он стоял у окна на двадцатом этаже новой квартиры в подмосковном Подлесье и смотрел на горизонт, забитый дальней полоской леса, оставшейся после прихода строителей, как некоей отметки ещё не взятого пространства. А ведь там, как раз суетятся ещё какие-то суслики, тушканчики, может быть и зайцы, которым некуда прятаться от беспощадных лис, да и одичалых собак. Но и сами хищники начинают ощущать неумолимое наступление человека.
Георгия передёрнуло от жесткости этой мысли. Какая же всё-таки мерзость, человек!
Рядом, на подоконнике стояла чаша выкрашенных яиц. Вчера Таисия с дочкой красили их, прикладывали рисунки, критиковали свою работу, но, в основном, радовались этому занятию, которое приближало их к какому-то таинству.
Женщины сильны мгновенными эмоциями. Так устроена их жизнь – укладывать секунды, минуты, часы и дни в поступки, связанные с охраной достигнутого порядка. А у мужчин?
…Боль прибитых к крестовине рук и ног притупилась. Начало мучить солнце, которое сначала ласкало казненных, но, не добившись благодарности, стало жалить и тело чесалось. О многое бы он отдал, чтобы освободить руки и дотронуться до изнывающих от зуда частей тела, которое скоро перестанет Ему принадлежать. Лишь эта мысль прекращала зуд. Мысль – это сила!
Рядом застыли в принудительных позах разбойники. Он их не знал, хотя прекрасно понимал, что это те же обычные люди, доведенные до безумия в своих повседневных делах. Они крали, убивали, насиловали, не задумываясь о том, что творят. Одни всепобеждающие и стирающие человеческую личину инстинкты!
Крайний к нему, Иисусу, молчит, а вот дальний от Христа стонет и бормочет ужасные проклятья на головы римлян. Римлян ли? Нет, можно разобрать имена Ханны и Терезии. Он превратил боль в арену только одному ему понятных страстей! Ах эти люди!
И римлянины, хотя какие там, италы?! Наверное, персы и германцы, перешедшие в войско цезаря, потому и выполняют эту постыдную работу охраны ещё живых трупов!
Иисус поднял голову, всматриваясь в небо. Там Его Отец! Он огромный, но невидимый миру, всматривается в людей, изучает Его и думает. О чём?
Разве не жалко Ему своего отпрыска, которого Он видел крохотным человечком в вырезанном плотником деревянном корыте, ставшим Ему люлькой. А потом, вероятно, отслеживал бегающего мальчонка по пыльным улицам города, той его части из глинобитных домов, которые сразу же разрушаются от лёгкого землетрясения или затянувшегося ливня, где жила семья плотника и его жены Марии. И люди, как муравьи снова начинают вместо разрушенного лепить новые дома, как только выглянет мирное солнце.
