Часть первая: Пепел
Глава 1. Воздушная тревога
Шестнадцатого января 1945 года в шесть часов четырнадцать минут вечера Макс фон Кригер понял, что закончил последний важный расчёт в своей жизни. Его логарифмическая линейка, тёмное дерево, отполированное десятилетиями прикосновений, лежала на чертеже как ритуальный кинжал. На ватмане под лампой с зелёным стеклом застыл причудливый силуэт: шасси знакомых тяжёлых очертаний, но вместо башни – открытая платформа с двумя длинными, хищными стволами, расходящимися под углом. Он назвал это в рабочих записях «Объект "Пересмешник"» – за способность неожиданно отвечать на любой вызов превосходящей огневой мощью.
Сирену он услышал сначала как далёкий, назойливый звук, конфликтующий с математической гармонией в его голове. Кригер поморщился, не отрывая взгляда от расчётной сетки. Бомбёжки стали частью берлинской симфонии, как шум дождя или трамвая. Он потянулся к чашке с остывшим эрзац-кофе.
Взрыв первой бомбы был совершенно иным. Это был не звук, а удар по всему телу, по самому веществу воздуха. Стекло в окне его кабинета на третьем этаже инженерного управления не вылетело – оно медленно, с тихим стоном прогнулось внутрь, покрылось паутиной трещин и замерло. Пыль посыпалась с потолка. Кригер инстинктивно накрыл рукой чертёж. В голове, совершенно ясно, пронеслось: «Неправильно рассчитанная ударная волна. Угол падения не более тридцати градусов. Близко».
Второй взрыв был ближе. Лампа погасла, качнувшись на шнуре. В темноте Кригер услышал крики – не панические, а деловые, короткие. Привычные. Он методично собрал чертежи в кожаную папку, надел пальто и шляпу. На лестнице уже толпились люди, но паники не было. Берлин уже горел два года, и его жители выработали особый, отстранённый ритуал спуска в укрытие.
На улице его встретил мир, превращённый в театральную декорацию ада. Небо на западе было багровым от зарева пожаров. Воздух пахло гарью, сажей и чем-то сладковато-приторным – горелой резиной, тканью, чем-то ещё. Он пошёл не к ближайшему бомбоубежищу, а на восток, к своему дому в районе Шарлоттенбург. Шёл быстрым, ровным шагом инженера, рассчитывающего маршрут. Его мысли были парадоксально ясны: «Если удар пришёлся на западные кварталы управления, то траектория „Ланкастеров“ ведёт с юго-запада. Значит, район Фазаненштрассе может быть в мёртвой зоне. Ильза и девочки должны быть в подвале дома номер семнадцать».
Он ошибался.
Дом номер семнадцать по Фазаненштрассе представлял собой груду кирпича и искорёженных балок. Передняя стона отсутствовала полностью, обнажая сюрреалистичные интерьеры жизни: висящую на гвозде картину, непострадавшую кровать, педальное пианино, засыпанное битым фарфором. Над этим возвышалась единственная уцелевшая конструкция – каменная арка парадного входа, стоящая теперь ниоткуда в никуда, как ворота в небытие.
