Он открыл глаза и понял: это не сон, не бред, не клиническая смерть. Это — переселение. Чужой потолок, чужой запах, чужое тело, которое болело так, будто его переехали катком, а потом оставили гнить в сыром подвале.
Первое, что он ощутил, — отсутствие кислорода. Не просто нехватка, а полное, абсолютное отсутствие, словно воздух здесь был не воздухом, а серой взвесью, которая оседала на языке как песок. Он попытался вдохнуть глубже — и лёгкие обожгло сухим, колючим холодом. Каждая клетка кричала: здесь нет жизни.
Он лежал на чём-то жёстком и холодном. Каменный пол, утрамбованный десятками тысяч босых ног до такой гладкости, что казался полированным сланцем. Пальцы судорожно вцепились в эту поверхность — искали опору, искали точку, за которую можно зацепиться, чтобы не провалиться в бездну. Но реальность не желала подчиняться законам его прежнего мира.
Вместо привычного гула вентиляции — того самого, что сопровождал его тридцать пять лет, — стояла тишина. Тяжёлая, ватная, липкая. Она не просто давила на уши — она просачивалась в кости, в мозг, в самое нутро. Тишину нарушали только хрипы сотен лёгких, спавших вокруг.
Кто-то кашлянул рядом — надрывно, с металлическим оттенком, будто в горле застряли ржавые гвозди. Кто-то всхлипнул во сне, кто-то забормотал проклятия на языке, которого он никогда не слышал, но — о чудо — понимал каждое слово.
«Сдохни, Кел. Сдохни быстрее. Освободи нары».
Кел. Это имя врезалось в сознание острой иглой. Чужое имя, чужая жизнь, чужая память — она хлынула в его мозг, как кислота, выжигающая старые нейронные связи, перестраивая их под новую реальность.
Парень по имени Кел. Девятнадцать лет. Три года в этой яме, где солнце — лишь слух, а небо — каменный потолок. Шесть попыток побега. Каждая заканчивалась плетью и унизительным возвращением в барак. Последняя — три дня назад. Три дня без воды, в карцере, где стены были влажными от чужого пота и отчаяния. Там он и умер. Там его тело остыло. Но кто-то другой теперь дышит им.
Он поднёс руки к лицу. Тонкие, с выпирающими суставами, покрытые въевшейся грязью и глубокими шрамами от ударов кайлом. Не его руки. На месте указательного пальца, которым он привык нажимать кнопки запуска буровой установки, — грубый обрубок, старая травма, залеченная без врача, просто прижжённая раскалённым железом. Шрам багровый, бугристый. Он провёл по нему пальцем другой руки, и по телу пробежала дрожь.
— Глаза… — прошептал он. — Мои глаза.
Чужой голос. Хриплый, с надрывом, но он говорил на этом странном языке — языке Тарры — свободно, как на родном. Грамматика вплелась в сознание вместе с воспоминаниями Кела. Слова приходили сами, без усилий, будто они всегда здесь были.
