Автобус не пришёл в семь тридцать пять.
Корнев понял это не сразу — стоял у остановки и смотрел на расписание за пыльным стеклом, пока не различил, что краска на бумаге выцвела до серого и сквозь неё проступают цифры другого маршрута, отменённого, должно быть, ещё год назад. Он снял очки, протёр стёкла краем шарфа — шерсть кольнула переносицу — и посмотрел снова. Расписание не изменилось.
Он пошёл дальше.
Это был маршрут, которым он ходил так давно, что ноги сами знали, где тротуарная плита чуть выщерблена — лучше обойти слева. Ноябрьское утро лежало над городом ровно и без особых претензий: облачно, не холодно, асфальт чуть влажный после ночи, и от него поднимался слабый запах мокрого камня. Воздух был чист до стерильности — не той чистоты, которую дают парки и ветер с реки, а той, что получается, когда источников загрязнения становится меньше.
Машин тоже почти не было.
Он это заметил, но не остановился. Примерно год назад перестал останавливаться при каждом подобном наблюдении — иначе прогулка превратилась бы в серию небольших остановок, и смысл самой прогулки был бы потерян. Теперь он просто фиксировал: три машины на перекрёстке, одна поворачивает, две едут прямо. Раньше здесь было оживлённее — не намного, но было, и в этой скудости движения слух невольно ловил каждый мотор.
Школа открылась ему, как открывается всегда: за поворотом, сразу после аптеки, которая по-прежнему работала. Низкое здание советской постройки, давно перекрашенное в бледно-жёлтый, теперь тронутый серостью влаги у цоколя. Корнев замедлил шаг.
Ворота были заперты на новый замок — это он видел и раньше, — но сейчас под замком появилась ещё и цепь, пропущенная сквозь прутья. Кто-то счёл нужным. Поверх цепи висел лист в полиэтиленовом пакете: официальное уведомление, судя по виду, но с расстояния текст был нечитаем, да Корнев и не приближался — он знал достаточно. Школа была закрыта три месяца назад. Не эта конкретно — он не знал, когда именно закрылась эта; он имел в виду школы как таковые.
Во дворе стояли качели.
Он смотрел на них дольше, чем следовало. Металлические дуги были выкрашены когда-то в синий, теперь краска сходила лохмотьями, и под ней проступала ржавчина — не сплошная ещё, но уверенная, работающая. Сиденья качелей были мокрые от ночного воздуха, и на нижнем краю дрожала одинокая капля. Никаких следов на земле под ними: ни вытоптанной глины, ни борозд. Трава доросла до сиденья ровно, как будто качели уже стали частью ландшафта.
Корнев мог бы сказать, что это красиво. Не сказал — ни вслух, ни про себя. Отметил лишь, что трава выросла за один сезон и что это быстро — и что если сезонов будет достаточно, следа не останется никакого.
