Тьма. Пустота. Тишина, в которой даже звёзды казались случайностью.
Они висели далеко друг от друга — редкие песчинки света, слишком слабые, чтобы нарушить первозданный покой, и всё же достаточные, чтобы пустота перестала быть безымянной.
Потом между ними легла тень.
Сперва едва заметная, она быстро росла, медленно закрывая одну звезду за другой, словно кто-то опускал над безмолвием чёрный занавес. Нарушителем этого порядка был межзвёздный корабль «Несущий Суд». Огромная монструозная конструкция не летела — плыла: неспешно, тяжело, неотвратимо. В её силуэте угадывалась смертоносная геометрия хищной рыбы. Угроза, застывшая в чёрном металле.
Корпус судна, будто высеченный из самой ночи, оставался непроглядно-чёрным, матовым, почти не принимающим свет. Лишь в нескольких местах, там, где броню прорезали причудливые щели и выступы, наружу пробивалось тусклое белое свечение.
Внутри «Несущий Суд» жил своим шумом. Тело корабля содрогалось от низкого гула реакторов, а воздух был пропитан едкой смесью раскалённых энергоблоков, перегретого масла и стерильной чистоты.
В каюте лейтенанта Меркурия этот запах обрывался.
Здесь пахло только холодной сталью и спокойствием. В свете голографического терминала у койки он лежал неподвижно. Даже без длинной чёрной шинели, в облегающей бронеодежде, в нём угадывался стройный, крепко сложенный юноша. Свет выхватывал из полумрака резкие скулы, тёмные непослушные волосы на лбу и серые глаза, в которых не отражалось почти ничего. Лицо у него было красивым — не мягким, не детским, а тонко вылепленным, с острыми приятными чертами. Но усталое, печальное выражение гасило эту красоту, оставляя в ней больше холода, чем обаяния.
В углу, прислонённое к стене, стояло копьё. Не парадное, не тренировочное — настоящее. Узкое древко, тёмный сердечник, крестообразный наконечник с тремя острыми лезвиями. В нём не было ничего лишнего, но и простым оружием оно не казалось.
На борту межзвёздного корабля, среди бронеодежды, плазменных винтовок и тяжёлых систем подавления, копьё должно было выглядеть архаизмом. Вместо этого оно выглядело личным.
Безмолвным напоминанием о том, кем Меркурий был на самом деле.
Тишина в каюте не была покоем. Не той безмятежностью, что обещает передышку, а густой, звенящей паузой между боевыми задачами. Меркурий лежал неподвижно, позволяя ей давить. Лёгкая вибрация двигателей проходила сквозь корпус, сквозь койку, сквозь его тело. Они несли его вперёд — к мирам, где порядок дал трещину. Туда, где Империя собиралась напомнить о себе.
