ГЛАВА 1. УТРО В ПОДМОСКОВЬЕ
Осень в Подмосковье – время тоскливое. Не та осень, что воспета поэтами в золотых листьях и багряных закатах, а та, что приходит в спальные районы городов-спутников Москвы: серая, мокрая, липкая. Дождь идёт уже третью неделю – не переставая, с короткими передышками, когда небо ненадолго светлеет, чтобы снова затянуться свинцовой пеленой.
Алексей стоял у окна их маленькой кухни и смотрел, как редкие капли дождя ползут по мутному стеклу. Стекла здесь не мыли с весны – всё как-то не доходили руки. На подоконнике в пластиковых стаканчиках зеленел укроп, посаженный Анной. За окном, в серой мгле, угадывались такие же серые панельные дома, построенные ещё в восьмидесятых, когда его родителей только переселяли из бараков. Такие же серые люди, спешащие по таким же серым делам. Двор был залит водой – лужи стояли у подъездов, блестели на асфальте, отражая низкое небо. Где-то вдалеке сигналила машина, и этот звук казался чужим, ненужным, как и всё вокруг.
Он чувствовал себя частью этого серого пейзажа – незаметной деталью, о которой никто не вспомнит. Как тот старый тополь у подъезда, который посадили ещё при строительстве дома, а теперь он стоит, полусгнивший, с обломанными ветками, и все проходят мимо, не замечая.
– Лёш, остынет, – донеслось из комнаты.
Анна. Его Анна. Единственное яркое пятно в этой обесцвеченной жизни.
Он обернулся. Она сидела за столом, поджав под себя ноги в старых вязаных носках, которые сама связала прошлой зимой из серой пряжи, распустив старый свитер. Носки были некрасивые, с неровными петлями, но тёплые. Она что-то читала в своём неизменном блокноте – толстой тетради в потёртом кожаном переплёте, куда записывала сцены, диалоги, идеи для пьес, которые, возможно, никогда не будут поставлены. Тетрадь эта была с ней уже лет десять – она купила её на последние деньги в студенческие годы, в букинистическом на Арбате, и с тех пор не расставалась. Переплёт был ручной работы, из тёмно-коричневой кожи, с тиснением, которое давно стёрлось, но всё ещё угадывалось – какая-то птица, то ли жар-птица, то ли феникс.
Светлые волосы рассыпались по плечам, падали на лицо, и она то и дело убирала их лёгким движением руки, закладывая за ухо. В этой привычке было столько женственности, столько тепла, что у Лёши каждый раз щемило сердце.
Она была не просто красивой – в ней была какая-то особая, тихая красота, которая не бросается в глаза сразу, но которую невозможно забыть. Тонкие черты лица, чуть вздёрнутый нос, веснушки, которые летом выступали ярче, а к осени бледнели, но не исчезали совсем. И глаза – зелёные, с золотистыми крапинками, такие глубокие, что в них хотелось смотреть бесконечно. Эти глаза достались ей от матери, а матери – от бабушки, которая была наполовину карелка, и в их роду всегда были светловолосые женщины с зелёными глазами.
