Сознание возвращалось к Кэлвину не через привычную мягкую дымку пробуждения, а через резкий, солёный толчок. Словно сама реальность грубо встряхнула его за шиворот, вырывая из липкой, вязкой темноты, которая цеплялась за края рассудка, не желая отпускать. Первым, что он ощутил, был холод.
Не тот бодрящий утренний холодок, который заставляет зябко поежиться под одеялом, а пронизывающая сырость, пробравшаяся под дорожную мантию, сковавшая мышцы и заставившая кости ныть. Вторым — вкус. Во рту стоял мерзкий привкус меди и тухлой воды, как будто он наглотался морской волны, смешанной с кровью и песком. Он лежал на чем-то сыпучем и неровном, и каждая песчинка, казалось, впивалась в кожу, напоминая о реальности происходящего.
Кэлвин заставил себя открыть глаза. Мир предстал перед ним в размытых, серых тонах, словно кто-то набросил на всё вокруг мутную пелену. Над головой нависало тяжелое, свинцовое небо, готовое, казалось, раздавить своей массой, прижать к земле, лишить последней воли к сопротивлению.
Вокруг, насколько хватало взгляда, простирался мокрый, утрамбованный прибоем песок. Пахло йодом, гниющими водорослями и чем-то ещё — едва уловимым, электрическим, как воздух перед грозой. Этот запах был чуждым, неправильным, и он заставлял внутренности сжиматься в тугой узел тревоги.
Он медленно, превозмогая ноющую боль в висках, приподнялся на локтях. Тело слушалось плохо, конечности были ватными, словно их набили свинцом. Каждое движение давалось с трудом, а в ушах стоял тонкий, пронзительный звон, какой бывает после сильного удара по голове. Рядом, в неестественных, сломанных позах, лежали другие фигуры.
Их было девять. Девять человек, разбросанных по берегу, как сломанные куклы, выброшенные штормом на потеху равнодушному морю. Некоторые начинали шевелиться, издавая глухие стоны, другие лежали неподвижно, и Кэлвин на мгновение испугался, что кто-то из них мёртв. Один — здоровяк в меховой накидке, даже во сне сжимавший рукоять огромного топора, — сел, тряся головой, словно пытаясь вытряхнуть из ушей воду. Его движения были резкими, дёргаными, как у раненого зверя.
Кэлвин медленно, опираясь на дрожащие руки, поднялся. Песок под ним был холодным и липким, он прилипал к ладоням, забивался под ногти. Маг огляделся, пытаясь собрать разбегающиеся мысли.
Где они? Что произошло? Последнее, что он помнил — это качка. Ритмичный, убаюкивающий скрип корабельных снастей. Мерное покачивание палубы под ногами. Запах смолы и соленого ветра. Они плыли... Куда? Мысль ускользала, тонула в мутной воде забытья, оставляя после себя лишь смутное ощущение неправильности происходящего.
