Джон переступил через гнилой ствол и замер, прислушиваясь. Лес дышал. Не метафорически — воздух здесь действительно двигался иначе, чем на открытых полях. Тяжёлый, смолистый, с примесью влажной земли и чего-то сладковатого, что он не мог назвать. Он знал этот запах. Три года знал. И всё равно каждый раз, когда входил под сень этих деревьев, чувствовал, как что-то внутри сжимается — то ли страх, то ли предвкушение.
Под ногами хрустнула ветка. Он замер. Сердце ударило в горло. Секунда. Две. Ничего. Только где-то далеко ухнула сова, да ветер прошёл по кронам, шевеля листву. Джон выдохнул и двинулся дальше.
Он знал этот путь наизусть. Каждый корень, каждый камень, каждая яма, в которую можно было угодить в темноте. Три года назад он бы не прошёл и десяти шагов, не переломав ноги. Теперь ноги сами находили безопасные места. Тело помнило. Тело вообще помнило многое, о чём лучше было не думать.
Свёрток под мышкой оттягивал руку. Хлеб, сыр, небольшой нож в кожаных ножнах. Подарок. Он всегда приносил ей что-нибудь. В первый раз — яблоко. Она посмотрела на него так, будто он протянул ей отрубленную голову. Эльфы, как он узнал позже, не ели яблок. Считали их пищей для скота. Но то яблоко она взяла. И съела. И улыбнулась. Тогда он понял, что пропал.
Джон вышел к старому дубу. Дерево возвышалось над остальными, как башня. Кора на нём была грубая, в трещинах, и в одной из этих трещин, на высоте вытянутой руки, торчал сложенный вчетверо лист. Он потянулся, вытащил. Развернул.
«Жди. Патруль у реки. Буду до полуночи».
Почерк ровный, с лёгким наклоном вправо. Буквы как будто выведены рукой, привыкшей не к перу, а к чему-то более опасному. Он усмехнулся, сложил лист и убрал за пазуху. Уже третья записка за месяц. Раньше она оставляла знаки — камешки, сложенные пирамидкой, надломанную ветку. Слова появились недавно. Он не спрашивал почему. Боялся, что если спросит, она перестанет их писать.
Он прислонился к дубу, сполз по стволу вниз и сел, вытянув ноги. Лес вокруг жил своей жизнью. Где-то в темноте треснул сучок. Мышь? Лиса? Или что-то похуже. Он положил руку на рукоять кинжала — не тот, что был в свёртке, а свой, рабочий, с потемневшей от крови рукоятью. Ждать пришлось недолго.
Она появилась бесшумно. Просто воздух в одном месте стал плотнее, и вот уже из тени между двумя соснами выскользнула фигура. Невысокая, в тёмном плаще, капюшон низко надвинут на лицо. Она всегда так ходила. Даже здесь, где их никто не мог увидеть. Даже с ним.
— Ты рано, — сказала она. Голос низкий, с хрипотцой, будто она долго молчала или кричала. Может, и то и другое.
