Тихий скрип золотого пера по плотной кремовой бумаге – звук, который успокаивает меня куда больше, чем гул исполинских корабельных двигателей. Мой искусственный глаз тихо жужжит, подстраиваясь под мягкий свет настольного торшера, пока я аккуратно вывожу первые строки. Я, барон Диего Родригес Фернандо де ла Сера, сенешаль и бессменный летописец Дома Эйзенштейн, поправляю манжеты своего строгого черного костюма и задумчиво касаюсь серебрящихся прядей в темной бородке.
В эпоху, когда человечество шагнуло за край бездны, покорив сами звезды, мы парадоксальным образом вернулись к истокам. Судьбы целых королевств теперь решаются не холодным расчетом дистанционных орудий, а звоном скрещенных клинков, изяществом выпада и непоколебимой волей бойца. И именно в этом жестоком танце стали и крови моему господину, юному герцогу Дориану, суждено было сыграть свою главную партию.
Многие историки будущего, я уверен, посвятят толстые тома его гениальному уму, его хитроумным политическим маневрам и непревзойденной технологической хватке. Но на правах старика, который помнит его еще одиноким мальчишкой, я смею утверждать: именно этот, грядущий на страницах книги отрезок его жизни – самый важный. Безусловно, абсолютный зенит.
Почему я так считаю? Потому что великого правителя формируют не только выигранные битвы. Его формирует способность жертвовать собой ради другого. Именно в эти годы глухая броня холодного, циничного разума Дориана дрогнула. Гениальный игрок, привыкший видеть в людях лишь фигуры на шахматной доске, столкнулся с силой, которая не поддавалась логике. Он научился любви. Он стал настоящим Человеком в самом глубоком смысле этого слова.
И причиной этой непредвиденной метаморфозы стала она. Аурелия де Монфор.
Когда она впервые появилась в нашем поместье – хрупкая девочка, выкованная из льда скорби и сурового долга, – никто не мог предвидеть, как тесно и навсегда сплетутся их судьбы. Из идеального, безропотного оружия в изящных ножнах она превратится в его равную, в его щит, в само биение его сердца.
Возможно, будущие читатели зададутся справедливым вопросом: почему же эту главную летопись Дома Эйзенштейн пишу не я, официальный дипломированный хронист? Мой ответ прост. Как летописец, я могу задокументировать исходы турниров, запечатлеть точные формулировки политических союзов и подсчитать количество пролитой на мрамор крови. Но мое перо бессильно передать отчаяние, перехватывающее дыхание в шаге от неминуемой гибели. Я не могу описать на бумаге обжигающее тепло чужих пальцев, дарующее надежду посреди кромешного ужаса, или то незримое, искрящееся напряжение, что вспыхивает между двумя бесконечно притянутыми друг к другу душами.
