Алекс ненавидел вторники. Не из-за гороскопов или суеверий, а на основе строгой статистической выборки. Именно по вторникам у него чаще всего рвались шнурки, протекала ручка в кармане рубашки и гас свет над верстаком ровно в тот момент, когда требовалось нанести финальный, ювелирно точный штрих.
Он называл это своей «зоной турбулентности». Небольшое, личное искажение реальности радиусом около двух метров. Люди входили в неё и спотыкались на ровном месте. Техника начинала сбоить. Алекс давно перестал извиняться за это, превратив всё в циничную игру. Он просто старался ни к чему не привязываться, чтобы неизбежный хаос вокруг не разрушил ничего важного.
Но сегодня был особенный вторник.
Перед ним на рабочем столе лежали напольные часы конца девятнадцатого века. Корпус из красного дерева потемнел от времени, латунные гирьки покрылись благородной патиной. Красивая вещь. И сломанная. Механизм заклинило намертво, словно время внутри деревянного ящика решило остановиться навсегда.
Алекс открутил заднюю панель. Запах старой смазки и пыли привычно ударил в нос. Его пальцы, натренированные годами работы с микроскопическими деталями, начали методично ощупывать шестерни. Вот оно. Заедание в узле спуска. Ничего критичного.
Он достал тонкий пинцет, просунул руку в тесное нутро механизма... и замер.
Пальцы коснулись чего-то холодного, гладкого и абсолютно чужеродного. Это не было частью часового механизма. Никакая латунь или сталь не могли быть такими идеально отполированными и теплыми одновременно. На ощупь предмет напоминал обсидиан, но был странно легким.
Алекс аккуратно подцепил находку пинцетом и вытащил её на свет настольной лампы.
Это был камень идеальной овальной формы, размером с крупную сливу. Абсолютно черный, он казался дырой в пространстве, вырезанной и помещенной в реальный мир. Но самое странное заключалось не в этом. Внутри камня, в самой его глубине, медленно пульсировал тусклый, едва заметный фиолетовый огонек. Биение было медленным, ритмичным, похожим на стук сердца засыпающего великана.
В ту же секунду мастерскую заполнил звук.
Низкий, утробный гул, от которого завибрировали зубы и заложило уши. Он шёл не снаружи, а будто рождался прямо в голове. Тени по углам комнаты на мгновение стали гуще, плотнее, обрели объем, а затем схлопнулись обратно, став обычными тенями.
Алекс моргнул. Гул исчез. Так же внезапно, как и начался.
Он перевел взгляд на свою ладонь. Она была пуста. Камень исчез. Пальцы все еще хранили ощущение ледяного холода, но никакого физического предмета больше не было. Он посмотрел внутрь часов — там были только пыль и переплетения ржавых шестеренок.
