Мир перевернулся, но не в визуальном, а в гравитационном смысле. Алан Рид не лежал на кушетке, а был распят давлением, исходившим отовсюду одновременно. Воздух вокруг имел не вкус, а консистенцию — холодную, как застывшее стекло, и вязкую, как сироп. Он попытался пошевелить пальцами, но конечности не отозвались; они были словно налиты свинцом, придавлены к невидимой поверхности, которой на самом деле не существовало.
Он знал: это не просто сон. Это сбой. Сбой в протоколе «Сомнус».
Лаборатория вокруг него была знакома до последней трещины на кафеле, но каждая деталь несла на себе печать чудовищной инверсии. Столы и кресла росли из потолка, словно сталагмиты, вывернутые наизнанку. Мониторы, закрепленные на стенах, транслировали не энцефалограммы, а бесконечные, пульсирующие спирали, которые сворачивались в самые глубины экрана, затягивая взгляд в воронку. Пол был покрыт тонким слоем чего-то, напоминающего измельченное стекло, но, когда Рид попытался сфокусировать зрение, оказалось, что это застывшие капли ртути, слипшиеся в причудливые узоры.
В центре комнаты, где по логике вещей должен был стоять аппарат магнитно-резонансной томографии, парила сфера идеальной формы. Она была амальгамой, зеркалом, но отражала не его комнату, а чужую лабораторию — ту же самую, но с одной пугающей деталью: на операционном столе, опутанный проводами и трубками, лежал его мертвый наставник, профессор Майлз Кейн. Кейн выглядел так, словно умер только вчера, а не три года назад от обширного инсульта. Его кожа была восковой, но на губах застыла странная, почти торжествующая улыбка.
Голос пришел не снаружи, а из костей черепа, вибрируя на частоте, от которой крошилась эмаль зубов.
— Ты смотришь не в прошлое, Алан. Ты смотришь в версию, где ты умер, а он продолжил.
Рид хотел зажать уши, но не чувствовал рук. Он попытался закричать, но горло сдавило невидимой петлей, и наружу вырвался лишь сдавленный хрип, похожий на скрежет шестеренок в старом радиоприемнике.
— Что за бред... — прошептал он мысленно, цепляясь за остатки рациональности. — Это сон. Обычный кошмар. Протокол нарушен, и я вижу проекцию собственных страхов.
— Не бред. Дренаж, — голос стал громче, он уже не просто звучал в голове, а пульсировал в каждой клетке тела. — Вы с Кейном построили не аппарат для чтения снов. Вы построили дренажную трубу. И по ней в эту реальность начало стекать то, что вы называете кошмарами. Они ищут своего носителя.
Ртутная сфера дрогнула. По её идеально гладкой поверхности пошли трещины, и из них просочились звуки — обрывки чужих исповедей, криков, молитв и последних вздохов. Алан почувствовал, как его собственное сознание разжижается под этим давлением. Лица — десятки, сотни лиц — мелькнули перед его внутренним взором. Они смотрели на него с мольбой, с ненавистью, с животным страхом. Их рты были зашиты тонкими серебряными нитями, но он все равно слышал их голоса. Они умоляли его остановиться. Они проклинали его. Они звали его по имени.
