Пролог. Хлорофилл под ногтями
Дождь в этом городе не имел ничего общего с тем живительным потоком, что питал поля за пределами куполов. Он был похож на жидкие бинты, пропитанные антисептиком, — холодный, липкий, с металлическим привкусом на губах. Мир за пределами бетонного козырька плавился в токсичной взвеси, насыщенной вирусными векторами, пептидными каскадами и тончайшей пыльцой генетически модифицированных спор. Для любого Homo Modificatus это был просто питательный душ; их кожа, снабжённая фильтрующими мембранами, впитывала полезные наниты, отторгая вредные. Для Лиры это была газовая камера.
Она стояла, плотно прижав к лицу респиратор с угольными фильтрами — артефакт из двадцатых годов прошлого века, поцарапанный, с выцветшими ремешками. Каждый вдох давался с усилием, заставляя лёгкие гореть, словно в них плеснули кислотой. Старый шрам на шее — след от укуса осы, едва не убившей её в детстве, — чесался нестерпимо, и она чувствовала, как вокруг него кожа припухает, реагируя на взвесь аллергенов. Её клетки сходили с ума в мире, который стал одной большой аллергией. Она была анахронизмом. Биологической ошибкой. Живым ископаемым, застрявшим в эпохе, где человечество шагнуло за грань собственной природы.
— Ты все еще носишь это, — голос прозвучал мягко, почти интимно, хотя обладательница стояла в нескольких метрах.
Зоэ вышла из дождя абсолютно сухой. Капли отскакивали от её кожи, покрытой тончайшим гидрофобным секретом, который, как говорили, был синтезирован на основе генов паука-серебрянки. Под матовой, словно рисовая бумага, кожей Зоэ пульсировали золотистые медузы — крошечные биолюминесцентные органеллы, создающие иллюзию вечного заката. Это было красиво. Болезненно красиво, как закат над умирающим морем.
Лира опустила респиратор, чтобы ответить, и тут же почувствовала, как начинает зудеть язык. Небо зачесалось, в горле возникло першение, а мир моментально приобрёл металлический привкус надвигающегося анафилактического шока. Она знала этот симптом слишком хорошо. Ещё пара минут без фильтра — и начнётся отёк гортани, потом удушье, потом темнота. Но она всё равно ответила:
— Это не маска, Зоэ. Это мои жабры.
Зоэ посмотрела на неё с выражением бесконечной, искренней печали. Так смотрят на раненого дельфина, выброшенного на берег. Так смотрят на последнего странствующего голубя в клетке зоопарка. Она не видела в Лире соперника. Она видела призрака. Живое напоминание о том, от чего они все ушли — о смертности, о хрупкости, о грязи.
— Вчера Совет по Биоэтике одобрил «Закатную программу», — тихо сказала Зоэ, и её медузы на мгновение потускнели, словно от стыда. — Для тех, кто не может адаптироваться. Это не стерилизация, что ты. Это... эвтаназия вида. Безболезненная. Тебе предложат уйти красиво, Лира. Превратиться во что-то, что останется. В кристалл. В дерево. Говорят, это как заснуть и проснуться растением, вечным и спокойным.
