Глава 1. Прибытие на Таллассу
Тишина давила, как толща океана — но не пустотой, а ожиданием. Едва стих последний отзвук посадочных двигателей, она обволокла челнок плотным коконом, проникая сквозь обшивку, сквозь герметичные переборки, сквозь саму плоть металла и пластика, и заполняла собой каждую клетку пространства. Это была не та тишина, что знакома жителю Земли — отсутствие громких звуков, заполненное шелестом ветра или далеким гулом города. Нет, тишина Таллассы была субстанцией, почти осязаемой, густой, как патока, и холодной, как дыхание межзвездной пустоты. Она не оставляла места ничему, кроме собственного присутствия, и от этого присутствия у непривычного человека могло заложить уши не от давления, а от абсолютной, первозданной немоты.
Элиан Вейсс, миколог третьей исследовательской миссии, прижалась лбом к полированному стеклу иллюминатора и вглядывалась в бескрайнюю, свинцово-серую гладь океана Таллассы. Стекло было холодным, и холод этот пробирался сквозь кожу лба, казалось, прямо в мысли, замедляя их, делая вязкими и тягучими. Её дыхание оставляло на внутренней стороне иллюминатора туманное пятно, которое она бессознательно стирала рукавом комбинезона раз за разом, словно пытаясь смахнуть пелену с самой реальности. Снаружи не было ни волн, ни ряби, ни единого признака ветра. Океан сливался с таким же низким, тяжелым небом в единую плоскость, лишенную линии горизонта — там, где по всем законам перспективы должен был пролегать шов между стихиями, царила лишь монотонная, безразличная серость, разбавленная лишь тончайшей, пульсирующей сетью бирюзовых жилок, пронизывающей толщу воды на глубину, которую не мог измерить ни один прибор. Эти жилки, похожие на капилляры какого-то исполинского организма, светились собственным, внутренним светом, мерцая в такт неведомому ритму, и на мгновение Элиан показалось, что челнок завис внутри гигантской серой жемчужины, в самой её сердцевине, где концентрируется вся красота и вся печаль мира.
«Мицелий, — прошептала Элиан. Слово это, такое земное, такое привычное её уху учёного, показалось ей здесь чужим, неуклюжим, словно топор, принесённый в храм. — Он разлит по всей планете. Разум? Или нечто большее?»
Она знала, что никто не ответит. Маркус и Шадия, её коллеги, были поглощены своими приборами. Ксенобиолог Маркус Ренн, сухой и педантичный мужчина с вечно поджатыми губами и сединой, пробивавшейся на висках прежде времени, склонился над пультом, и его длинные, чуткие пальцы, пальцы хирурга или музыканта, порхали над сенсорными панелями, считывая данные об атмосфере. Геолог Шадия Карим, женщина с живыми, горящими глазами и смуглой кожей, хранившей память о палящем солнце её родного Марокко, сидела в кресле, поджав под себя ногу, и хмурилась, глядя на сейсмические графики, которые упрямо рисовали ровную, мёртвую линию. Их голоса доносились до Элиан словно через толстый слой воды — приглушённые, лишённые тембра, будто запись на старой, заезженной плёнке.
