ПРОЛОГ. Ночь, когда небо раскололось
«Свету полагалось быть всегда».
В те времена мир ещё был юным. Магия текла в реках, дышала в ветрах, проступала в росе на краю листа и в тёплом боке свежего хлеба; люди называли её тысячей имён и не называли никак — просто жили ею, как живут воздухом. Небо тогда стояло густое от звёзд, как осенний сад от яблок, и никому не приходило в голову, что свет может кончиться. Свету полагалось быть всегда.
На неприступных вершинах Седых пиков жил Мирион, чёрный, как безлунная ночь, с гривой, похожей на дым костра. Он не был ни злобным, ни кровожадным — напротив, он был мудрейшим из крылатых созданий, хранителем древних знаний и тайн мироздания. Злым его называли лишь те, кому он не отворил дверь, — так люди мстят горам за то, что те высоки.
Однажды в ночь великого звёздного дождя небо раскололось, как лёд на весенней реке. Звёзды срывались со своих мест и падали в снега, и снега не таяли, а пели — тихо, как поют остывающие угли. Люди заперли двери и ставни. Один лишь Мирион вышел навстречу падающему свету.
Он собирал звёзды бережно, как собирают росу с травы: крылом, когтем, дыханием. Семь дней и семь ночей он плавил их в своём огненном дыхании, и огонь его был не жгучим, а тёплым, как слово «дом». На восьмое утро в его лапе остывал шар величиной с голубиное яйцо — Жемчужина Вечности. Внутри неё дышал свет всех павших звёзд; а если поднести её к уху, можно было услышать, как звёзды тихо переговариваются, будто дети в соседней комнате.
То было великое дело. И оно же стало первой бедой.
Небо, отдав звёзды, поблекло первым. Потом мир начал седеть — медленно, как седеют люди, и так же незаметно для себя. Сначала поблёкли рассветы: розовое стало пепельным. Потом трава перестала быть вчерашней зелёной. Магия, что текла в реках, обмелела, как вода из треснувшей чаши, и ветры дышали уже не в полную грудь. Взрослые объясняли это усталостью, неурожаем, чем угодно, — ведь взрослым всегда нужно объяснение. Только дети спрашивали, почему закат больше не розовый, и только художники тайком плакали над красками, которые вдруг стали лгать.
Мирион понял, что натворил, не сразу. Мудрость тем и отличается от ума, что приходит позже. Он собрал свет, который принадлежал не ему, — собрал, чтобы сохранить, и сохранил так, что мир остался без него. Вернуть Жемчужину небу было нельзя: выкованного не расковать, а рассыпанный вмиг свет прошёл бы по миру пожаром, а не дождём. Отдать её первому, кто протянет руку, — значит отдать и тому, кто протянет её за чужим горлом.
