Глава 1. Серый пиксель на сером фон
Будильник ворвался в сон резким, дребезжащим звуком, и Алина несколько секунд лежала неподвижно, пытаясь удержать ускользающие обрывки чего-то тёплого. Там, в этом сне, было много солнца и пахло сухой травой. Но сон таял, вытесняемый сырой октябрьской действительностью.
Она протянула руку и вслепую нащупала телефон на полу возле дивана. Экран, покрытый паутиной трещин после неудачного падения на прошлой неделе, тускло мигнул: 06:45. Пора.
Алина медленно села, зябко поводя плечами. В съёмной однокомнатной квартире на окраине Москвы было откровенно холодно. Отопление в старой панельке упрямо не включали, хотя за окном вторую неделю лил ледяной дождь. В углах под потолком отслаивались дешёвые обои в блёклый цветочек, обнажая серую штукатурку. Каждое утро здесь начиналось с ощущения сырости и безысходности.
В прихожей Алина остановилась перед старым зеркалом в треснувшей раме. Из глубины амальгамы на неё смотрела бледная девушка двадцати шести лет. Темно-каштановые волосы наспех завязаны в растрёпанный узел, под глазами залегли глубокие тени, а в карих глазах застыла глухая, непроходящая усталость. Она смотрела на своё отражение и не чувствовала ничего, кроме привычного равнодушия. Словно это была не она, а кто-то другой, чужой человек, случайно попавший в её тело.
Каждый её день был точной копией предыдущего. Утренняя давка в автобусе, метро, душный офис логистической компании и бесконечные таблицы с отчётами. Цифры к вечеру сливались в сплошное серое марево. Работу Алина не любила, но держалась за неё из последних сил: нужно было платить за жильё и как-то существовать. Начальник, Вадим Сергеевич, мужчина желчный и придирчивый, получал искреннее удовольствие, отчитывая её за малейшую опечатку с таким видом, будто она совершила преступление против человечества. Алина давно перестала оправдываться. Она молча кивала, исправляла и возвращалась к своему столу. Внутри всё давно онемело.
Она включила электрический чайник и насыпала в кружку растворимый кофе. Запах был резким и химическим, вкус горьким. Алина обхватила кружку обеими ладонями, пытаясь согреть пальцы, и уставилась в окно, по которому стекали грязные капли.
Внутри, где-то глубоко в груди, привычно заныла старая тоска. Эта пустота поселилась в ней два года назад, после ночного звонка из автоинспекции. Мать. Скользкая подмосковная трасса, потеря управления, летящая навстречу фура. Мгновенная смерть.
Алина отчётливо помнила день похорон. Накрапывал такой же нудный дождь. Она стояла у разрытой могилы и, к собственному ужасу, вместо разрывающей сердце скорби чувствовала странное, удушающее облегчение. Ей было невыносимо стыдно за это чувство, она корила себя ночами, но ничего не могла поделать. Отец пил, сколько Алина себя помнила, а потом просто исчез, собрав вещи, когда ей исполнилось десять. Мать воспитывала её одна, но тепла между ними не было никогда. Ни в детстве, ни потом. Мать видела в дочери обузу, повод для вечных жалоб и упрёков. «Я на тебя лучшие годы положила, а ты неблагодарная», — эта фраза звенела в ушах до сих пор. Мать критиковала всё: внешность, скромную одежду, выбор института, отсутствие мужчины. Каждая их встреча была испытанием для нервной системы. Алина не помнила, чтобы мать когда-нибудь обняла её просто так, без повода, без предварительной лекции о том, как она разочарована. Не помнила, чтобы кто-то в её жизни спрашивал, как прошёл её день, и слушал ответ. И когда матери не стало, Алина вдруг поняла, что теперь в этом огромном, кишащем людьми мегаполисе её не ждёт вообще никто. Но эта мысль не принесла новой боли. Она лишь подтвердила то, что Алина знала всю жизнь: рассчитывать не на кого. Эта привычка жила в ней так давно, что стала частью её самой, как тихий, ровный фон, к которому она приспособилась и почти перестала замечать.