«ГЛУБЖЕ - СВЕТЛЕЕ»
Гулкое лежит в яме, и это первое, что нужно про него знать; всё остальное - потом, если останется время, а времени внизу не остаётся, оно уходит вместе с землёй, которую мы поднимаем наверх в плетёных коробах.
Мы живём на уступах. Уступ - это как ступень, только на ней помещается дом, и другой дом, и колодец, и человек, который сидит у колодца и слушает. Уступов много. Чем ниже уступ - тем он старше и тем больше его уважают, потому что те, кто копал его, были ближе к Дому, чем мы, и, значит, лучше нас понимали, зачем всё. Наверху, у самого края, живут молодые и глупые; там холодно и виден край неба, если поднять голову, но голову у нас поднимать не принято - шея не для верха, шея для дела.
Дело у нас одно. Мы копаем. Мы копаем Спуск - это большая, единственная работа, которую ведут в Гулком с тех пор, как есть Гулкое, а есть оно всегда. Мы роем вниз, потому что внизу будет Дом. В Доме будет тепло, и светло, и все соберутся, и уже никто никуда не пойдёт, потому что идти будет некуда и незачем - все будут дома. Скоро. Так говорят на каждом уступе, передавая слово вниз и вверх по цепочке, как ведро: скоро. И от этого слова делается тепло даже в мокрой глине.
Глубину у нас считают в локтях. Не в годах - годы наверху, а мы под годами, к нам они доходят слабо, как свет доходит до дна колодца, то есть никак. Считают в локтях: сколько прошёл Спуск вниз с прошлого праздника. Есть у нас человек, Счётчик, он один умеет складывать локти в сотни, и когда он объявляет новую сотню, весь Спуск замирает и слушает, и потом выдыхает разом, и этот выдох тоже гудит. Сто локтей ближе к Дому. Ещё сто. А всего их сколько до Дома - не знает никто, потому что это знает только чертёж, а чертёж у Зодчего, а Зодчего никто не видел.
Гул - это то, что снизу. Его слышно не ухом, а костью, вот здесь, за грудиной. Приложишь ладонь к стене Спуска - и она гудит, ровно, тепло, как будто там, глубоко, кто-то очень большой дышит во сне и напевает себе под нос одну ноту, без конца. Старшие говорят: это Дом зовёт. Это он там уже готов и ждёт нас, и напевает, чтоб мы не сбились, чтоб копали на голос. Мы и копаем на голос.
Вечером, когда короба пустеют и глина на руках высыхает и трескается, как чужая кожа, мы садимся у колодцев и слушаем. И кто-нибудь обязательно скажет: «Слышите? Ближе стало». И все кивают. И правда - ближе. Каждый вечер ближе. Уже сколько живёт Гулкое, а всё ближе и ближе, и никак не дойдём, но это ничего, это даже хорошо, потому что пока не дошли - есть куда идти, есть зачем вставать, есть это тёплое слово в горле: скоро.
