Глава 1. Симфония распада по соль-диез минор
Катафалк остановился у ворот, и водитель, не оборачиваясь, бросил через плечо:
— Приехали. Дальше пешком, по регламенту.
Лютиций поправил воротник рубашки, проверил, не помялся ли пиджак, и вышел наружу. Воздух оказался на удивление свежим — не кладбищенским, не затхлым, а каким-то стерильным, словно его пропустили через сотню фильтров и обеззаразили от всех намёков на тлен. Он вдохнул полной грудью и тут же пожалел: в лёгкие проник холод, который не имел отношения к температуре. Это был холод организации, холод системы, холод, который говорит человеку: «Ты здесь — единица учёта, и не более того».
Ворота «Элизиум-парка» возвышались метров на пятнадцать — кованые, с позолотой, изображающей переплетённые ветви кипарисов и лавров. Где-то наверху, над аркой, висела надпись на латыни, но Лютиций не стал её читать. Он знал, что там написано что-то пафосное, вроде «Покойся с миром, путник», или «Оставь надежду всяк сюда входящий», или ещё какую-нибудь банальность, которую вешают на ворота кладбищ всех стран и народов. Гения не интересовали банальности. Гения интересовала теорема.
Теорема бессмертия.
Звучит, конечно, претенциозно, но Лютиций никогда не страдал от ложной скромности. Он действительно вывел её — математически, логически, философски. Три года работы, двенадцать исписанных блокнотов, четыре нервных срыва и одна защита диссертации в Тринити-колледже, которая закончилась скандалом: оппоненты не нашли ошибок, но признать его правоту означало признать, что смерть — это не биологическая неизбежность, а логическая ошибка, программный сбой в коде мироздания. Его выгнали из зала под аплодисменты, которые были громче, чем если бы он получил Нобеля. Только аплодировали не ему, а тому, что он уходит.
Теперь он стоял перед воротами гигантского транснационального кладбища, которое раскинулось на территории небольшого европейского государства, не обременённого строгими законами о погребении, и держал в руках билет в один конец. Точнее, договор на проведение «превентивных фиктивных похорон с последующей реабилитацией по протоколу "Мюнхаузен"».
Название протокола он выбрал сам. Это была его идея — назвать процедуру воскрешения именем барона, который вытащил себя из болота за волосы. Метафора казалась ему блестящей: если Мюнхаузен смог преодолеть гравитацию усилием воли и абсурда, то почему бы современному человеку не преодолеть смерть усилием интеллекта и правильно построенной речи? В конце концов, что есть реальность, как не договорённость между людьми о том, что считать существующим? А если договорённость можно изменить — можно изменить и реальность.
