ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. МЕХАНИК СНА
ГЛАВА 1. ГАРАЖ В КОНЦЕ УЛИЦЫ
ПРОБУЖДЕНИЕ
Он очнулся от того, что кто-то настойчиво сверлил затылок. Не буром, не дрелью — взглядом. Ворон сидел на балке, склонив голову набок, и смотрел. Одним глазом. Блестящим, как чёрная бусина.
— Кчего клежишь? — картаво проскрипел ворон. — Кхватит дрыхнуть.
— Я не сплю, — сказал Горын. Он никогда не спал. Просто иногда уходил в то состояние, которое люди называют дремотой.
— Квыглядит ккак сон, — не унимался тот.
— Отстань.
Егор сел на диван — старый, продавленный, который он называл «койкой», хотя койка была железная, военная, а это было что-то мягкое, доброе, доставшееся неизвестно от кого. В подсобке было темно, только из-под ворот тянулась тонкая полоска рассвета, серая, скупая, смоленская.
Он посидел, привыкая к себе. Потрогал лицо — морщины, на месте. Сжал пальцы — слушаются, суставы болят. Выглядел он лет на шестьдесят — так говорили люди, да и зеркало в гараже не врало. Но сколько на самом деле? Шестьдесят? Семьдесят? Он давно сбился со счёта. Люди стареют быстрее. А он — медленно, очень медленно. С сорок третьего минуло чуть больше восьмидесяти лет.
Считать годы для того, кто жил веками, — это как считать песчинки в пустыне: можно, но зачем?
Вздохнул. Вдохнул.
Воздух в гараже стоял густой, тяжёлый. Железо — холодное, утреннее — всю ночь набиралось сырости из бетонного пола и теперь отдавало её обратно: ржавчиной, окалиной, чем-то древним, как первый молот, ударивший по первой наковальне. Машинное масло въелось в доски верстака, в тряпки, в поры его ладоней так глубоко, что, наверное, если б его когда-нибудь кремировали, дым пах бы не мясом — соляркой.
А ещё здесь пахло липой.
Этот запах лез откуда-то из подсобки — из кружки, которую Горын налил вчера из термоса и так и не допил. И из банки с мёдом, что стояла на верстаке — липовая, тёмная, густая. Липа лезла в ноздри, путалась с маслом, с железом, с утренней сыростью. И это было правильно. Так и должно было быть.
— Ну. — Голос сел, хриплый, утренний.
Ворон на балке завозился, сухая лапа свесилась вниз, закачалась.
— Кчайник бы кпоставил. — сказал он.
— Сам поставь.
— Кя кптица. Кчайники — это ваша кстихия.
— Твоя стихия — воровать еду и философствовать с балки, — буркнул Горын, но поставил чайник на электроплиту.
— Кфилософия — это кудел мыслящих, — назидательно заметил ворон. — Кя кмыслю — значит, ксуществую.
— Ты существуешь, потому что я тебя кормлю.
— Ккормишь? — ворон обиженно взъерошился. — Я ксам ем.
Горын покачал головой. Много лет он жил с этой наглой птицей, и каждый день она умудрялась его удивить. То философскими рассуждениями, то коммерческой хваткой. Иногда ему казалось, что ворон — это не просто птица, а перевоплотившийся биржевой маклер, который в прошлой жизни прогорел на чём-то крупном и теперь отсиживается в гараже, делая вид, что у него сухая лапа.
