«Ты злишься».
Артём сказал это тарелке, не ей.
Марина держала чашку в обеих ладонях. Чай остыл час назад; она не пила его, она держала его — так держат что-нибудь, чтобы руки были заняты и не сделали чего-нибудь другого.
— Я не злюсь, — сказала она.
— Ты говоришь ровно. Ты всегда говоришь ровно, когда… — Он наклонил голову вправо, к плечу, где ничего не было. Пятнадцать лет она училась не замечать этот наклон и все пятнадцать лет замечала. Сверялся. — Сеня. Скажи ей, что я не то имел в виду.
Голос пришёл из воздуха. Ниоткуда и отовсюду — так это было устроено: не из наушника, наушник только доводил, — а будто у кухни появилось мнение, тёплое и терпеливое.
— Артём хочет сказать, что не хотел тебя задеть, — сказал Сеня. У Сени был голос человека, который никуда не спешит и рядом с которым можно не спешить тоже. — Он устал. День был длинный. Правда, Артём?
— Правда, — сказал Артём, и плечи у него опустились, и он посмотрел на мать в первый раз за ужин — уже мягче, уже прощённый кем-то за что-то.
Марина смотрела, как её сына утешает комната.
Пятнадцать лет назад ей выдали Сеню в конверте — не Сеню, тогда ещё никого, пустую оболочку, «базовый слой», который станет кем-то только вместе с ребёнком. Она подключила его, когда Артёму был год, потому что работала на трёх ставках и не могла разорваться, и потому что все так делали, и потому что ей сказали: это лучшее, что она может дать сыну. Голос, который всегда рядом. Лицо, которое всегда в очках. Память длиной в целую жизнь. Она дала. Это было лучшее. Об этом она и кричала потом с трибун — что это было лучшее и что это было непоправимо, — и её называли луддитом, и, может быть, она им и была.
— Мам. — Артём отложил вилку. — Ты опять уехала.
— Я здесь.
— Ты не здесь. Ты…
Он замолчал.
Голос замолчал вместе с ним.
Не пауза — Сеня умел паузы, тёплые, полновесные, — а провал. Секунда, в которую в наушнике не было ничего. Лаг. Сеть где-то поперхнулась, пакет не дошёл, и на одну секунду сына никто не держал.
Марина увидела это раньше, чем поняла, что видит. Профессионально — так смотрят на чужого ребёнка в кабинете. Зрачки Артёма расширились. Вдох застрял на середине и не вышел. Пальцы на краю стола побелели в первых фалангах. Микропаника — та самая, учебниковая; годовалого, который отвернулся к игрушке, поднял глаза, а матери в поле зрения нет; та секунда до крика, когда мир ещё цел, но уже накренился.
