До того, как мой мир рухнул, у меня была пекарня.
Маленькая, на углу Двадцать третьей и Уолнат, в районе, который тогда ещё не называли трущобами.
Я просыпался в четыре утра. Сначала была привычка, потом – необходимость, теперь это просто часть тела, как рука или нога.
Вставал. Умывался ледяной водой. И приступал к работе. Я выпекал хлеб по рецепту матери – с хрустящей корочкой, которая ломалась, если чуть надавить пальцем. Руки до сих пор помнят каждое движение: мука, вода, соль, тмин.
За столько лет ничего не изменилось. Только легкая седина на висках да под глазами легли тени, которые не проходят, сколько ни спи.
Люди приходили к шести утра, стояли в очереди, дышали на руки и шутили про чикагские зимы.
Я знал их по именам. Миссис Хофман, учительница музыки, худая, с длинной шеей и вечно холодными пальцами. Брала всегда две буханки – себе и кошкам.
– Мистер Ашер, вы когда-нибудь спите? – постоянно спрашивала она.
– Сплю, – отвечал я – Просто мало.
Она сочувственно вздыхала, смотрела на меня, но не осуждала.
В половине седьмого по субботам приходил мистер Леви, портной. И рассказывал, как его дочь поступила в колледж.
В восемь забегали дети из соседнего дома. После школы им хотелось крендельков, и я делал вид, что не замечаю, когда они тащили по два, а платили за один.
Я любил это время. Утро, когда город просыпается, когда люди еще не надели маски, когда они просто хотят есть и пить кофе. В эти часы я чувствовал себя живым.
Я вставал в четыре, замешивал тесто, смотрел, как за окном зажигаются фонари, и думал: это моё. Это всё моё.
Мне всегда хотелось разделить с кем-то это счастье, и в один из дней появилась она.
Её звали Рут.
Она пришла ко мне в пекарню в 1925-м, замерзшая, в тонком пальто, с глазами, которые искали тепла.
– У вас есть кофе? – спросила она.
– Есть.
– И булочка с корицей?
– И булочка.
Я налил ей кофе. Она грела руки о чашку, смотрела в окно на снег. Ей было лет двадцать пять: темные волосы, карие глаза, обветренные губы.
