Холод гранита впивался в спину ледяными иглами, но Кхалеон Норвинг не смел пошевелиться. Он вжимался в шершавую, отсыревшую поверхность стены, пытаясь раствориться в ней, стать еще одной тенью в этом царстве мрака и копоти. Воздух был густым и ядовитым – коктейлем из угарного газа, угольной пыли и всепроникающего страха. Каждый его вдох, короткий и прерывистый, обжигал легкие; каждый выдох замирал, превращаясь в едва заметное облачко пара в ледяном мареве.
Где-то совсем рядом, мерно поскрипывая сапогами по щебню, проходил патруль. Лязг металла, приглушенные голоса. Сердце Кхалеона колотилось так громко, что ему казалось – его услышат сквозь камень. Лишь на миг, отмерив несколько судорожных ударов в висках, он рискнул выглянуть из-за уступа. И застыл, пораженный ужасом.
Прямо перед ним, на коленях на булыжнике, черном от вековой грязи и сажи, стояла Розали. Его сестра. Та самая, чей звонкий смех когда-то наполнял их маленький дом. Ее золотистые волосы, всегда такие непослушные и живые, теперь бессильно струились по холодному камню, слипшись от грязи и слез. Хрупкая фигурка в изорванном платье казалась совсем крошечной на фоне возвышавшейся над ней грозной тени.
Стражник в шинели угольного цвета был безликой глыбой. Латунные пуговицы на его мундире тускло поблескивали в сером, безнадежном свете, словно глаза мертвой рыбы. В его руках, на перевес, лежало чудовище из кованого металла и полированного дерева – паровое ружье. От него тянуло смертью и кипятком.
Голос гвардейца прозвучал резко и безжизненно, словно скрежет шестеренок, перемалывающих судьбу:
– Приговорена к немедленной аннигиляции за крамолу против Короны и Совета Инженеров. Приведение приговора в исполнение: три…
Цифра повисла в воздухе, тяжелая, как свинец.
– …два…
Кхалеон увидел, как плечи Розали содрогнулись. Он услышал ее тихий, прерывистый всхлип – последний звук ее тринадцати весен, лепесток, унесенный ледяным ветром.
– …один…
Оглушительный грохот ударил Кхалеона в грудь, вырвав из легких весь воздух. Он не видел самого выстрела – только сноп искр и клубы белого раскаленного пара, на мгновение поглотившие хрупкую фигуру. Звуковая волна отбросила его назад, в камень. Он впился в шершавую поверхность ногтями, сжав челюсти до хруста, пытаясь запереть внутри дикий вопль, слезы, всю свою разрывающуюся на части душу.
Оглушенный, ослепленный горем и яростью, он рванул с места. Ноги сами понесли его, спотыкаясь о камни, через знакомые задворки, вглубь промышленного квартала. В ушах стоял оглушительный звон, но сквозь него пробивался навязчивый, предательский шепот: «Беги, беги, беги!»
