Утренняя пробежка как всегда придавала сил. Еве нравилось наблюдать за тем, как работает ее тело, делать его более выносливым. Ей нравилось думать о своем организме как о совершенном механизме, где каждая мышца, связка и сосуд выполняли роль точно подогнанных деталей в системе с колоссальным коэффициентом полезного действия. Биомеханическая модель ее бега представлялась ей в виде четкого графика: ритмичные колебания центра тяжести, выверенный угол сгибания коленного сустава, оптимальное распределение нагрузки на стопу. В последнее время медицина стала её хобби и она заказала несколько продвинутых курсов по анатомии с визионерской симуляцией. Она не только изучала строение органов и тканей, болезни, фармакологию, традиционную медицину разных народов, но и делала виртуальные операции. «Если бы я не стала инженером такого уровня, то уж наверняка выучилась бы на врача», – привычно думала Ева, прислушиваясь к мерному стуку своего сердца, которое она воспринимала как главный гидравлический насос системы.
Виртуальные симуляции позволяли ей погружаться в микромир человеческого тела с той же дотошностью, с какой она изучала чертежи прецизионных узлов. Она видела, как лейкоциты перемещаются в кровяном русле, следуя законам гидродинамики, как нейроны обмениваются электрическими импульсами, подобно сложной сигнальной сети в автоматизированной системе управления. Медицина для нее была высшей формой инженерии, созданной природой, где ремонт требовал еще более тонких инструментов и глубокого понимания взаимосвязей всех контуров жизнеобеспечения. Во время ночных сессий в VR–очках она проводила сложнейшие манипуляции на виртуальном сердце, сшивая тончайшие сосуды так, словно калибровала лазерные головки биопринтера. Этот навык давал ей странное чувство контроля над самой хрупкой материей в мире – жизнью. Недавно она получила назначение в закрытый научно–исследовательский город, куда ей было разрешено переехать вместе с членами семьи и невероятно волновалась. Н–ск–40 представлялся ей огромным изолированным модулем, где порядок возведен в абсолют, а любая энтропия подавлена в зародыше. Это был идеальный вызов для её разума, привыкшего к жестким протоколам и герметичным системам. Странно, но полчемодана заняли старые мягкие игрушки и школьные рисунки самой Евы, не считая игрушек и поделок дочерей. Вообще ее чемоданы выглядели крайне причудливо для ученого такого уровня. Рядом с портативным осциллографом и набором прецизионных отверток лежала потрепанная тряпичная кукла Кати и любимый заяц Эльзы. В подкладку одного из чемоданов был вшит плоский холодный кошелек с ключами от криптосчетов – её первый шаг к созданию независимого финансового контура, о котором не знала даже система. Ева понимала, что переезд в ЗАТО – это не просто смена локации, а вход в зону с повышенным давлением. Вся подготовка к отъезду напоминала ей процесс герметизации важного узла. Она методично закрывала счета в банках внешнего мира, перераспределяя ресурсы так, чтобы они оставались доступными в любой точке планеты, вне зависимости от работы локальных платежных систем. Её финансовая стратегия строилась на принципах избыточности и децентрализации. Она использовала китайские карты UnionPay как резервные каналы, а накопления в стейблкоинах распределила по нескольким защищенным адресам. Каждый перевод был откалиброван так, чтобы не вызывать срабатывания алгоритмов мониторинга. Она чувствовала себя инженером, который строит дублирующую систему питания для критически важного объекта, зная, что основной кабель может быть перерезан в любой момент.
