Дождь в Москве начинался с запаха. Сначала пахло асфальтом, нагретым за день – пыльным и маслянистым, как старая сковорода после жарки. Потом в этот запах вплетались ноты озона, будто кто-то потер эбонитовую палочку о шерсть размером с город. И только потом, минут через десять, когда воздух становился тяжёлым и вибрирующим, начинали падать первые тяжелые капли, от которых на тротуарах появлялись темные пятна, похожие на следы гигантской невидимой гусеницы. Каждая капля, ударяясь, выбрасывала вверх микроскопический фонтанчик пыли и праха, и на секунду запах асфальта вспыхивал с новой силой, чтобы тут же быть смытым в сточную канаву.
Артём вышел из подъезда и автоматически поднял воротник ветровки. Он не успел. Первая же капля угодила точно между шеей и тканью, поползла холодной змейкой по позвоночнику, оставив за собой мокрую дрожь.
– Чёрт, – пробормотал он себе под нос, поправил сумку через плечо и зашагал к автобусной остановке. В сумке, помимо конспектов по квантовой механике, лежал бутерброд в полиэтиленовом пакете – два куска «кирпичного» хлеба и пластик сыра. Завтрак, обед и, возможно, ужин, если удастся урвать время между сменами.
Хрущёвка, в которой он жил с матерью, стояла на самом краю промзоны «Соколиная гора». Это был не район, а состояние души. Серые панельные коробки с облупившейся краской, похожие на гигантские, потускневшие от времени аккумуляторы. Двор, где вместо детской площадки ржавели остатки какого-то токарного станка – остов станины, вросший в землю, и два зубчатых колеса, в которых за лето успели вырасти бледные сорняки. И вечный запах – трёхслойный, неистребимый: нижняя нота – угольная пыль и мазут с заводской ТЭЦ, средняя – дешёвый табак «Прима» из раскрытых окон, и верхняя, свежая – мокрая штукатурка и сырость из подвала. Это место не жило, оно доживало. И Артём чувствовал, как это доживание медленно просачивается и в него.
Лифт в подъезде сломался ещё в прошлом году. Запчасти негде было взять, да и жильцы, в основном пожилые, уже смирились. Артём привык подниматься пешком на пятый этаж. Сорок восемь ступенек. За эти пять этапов он успевал физически ощутить тяжесть дня: ноги гудели после двенадцатичасовой ночной смены, спина ныла от сквозняков в неотапливаемом коридоре технопарка, а в голове, как заевшая пластинка, крутился один и тот же вопрос – где взять деньги. Вопрос этот имел вкус – вкус дешёвой растворимой лапши и металлического привкуса от постоянного недосыпа.
Деньги нужны были на лекарства. Матери. Официальный диагноз звучал красиво и беспомощно: «синдром Шегрена с системными проявлениями». На практике это означало, что её организм медленно и методично атаковал сам себя. Сухость во всём – в глазах, которые она закапывала искусственной слезой, в горле, из-за чего её голос стал шершавым, в суставах, которые болели так, что по ночам она не могла уснуть, а лишь ворочалась, тихо постанывая. И постоянная усталость, будто её подключили к сети и высасывали по капле, не оставляя сил даже на просмотр телевизора. Новый биопрепарат, который мог реально затормозить процесс, стоил как чугунный мост. И его не было в льготном списке. Государство предлагало более дешёвые аналоги, от которых у матери начиналась аллергия, покрывая кожу красными зудящими пятнами. Артём смотрел на эти пятна и чувствовал, как внутри него закипает тихая, бессильная ярость.
