Осень в этом году наступила сразу – без предупреждения, без бабьего лета, без прощания. Просто в один день небо обвалилось, и из него полилось. Уже третьи сутки моросило, не переставая, мелко, противно, с каким-то ожесточенным равнодушием. Автобус из района трясло по разбитой гравийке так, что я перестал различать, где кончается мое тело и начинается проржавелое кресло. За окном плыла одна и та же картина: черные мокрые деревья, серое небо, редкие столбы с проводами, на которых сидели вороны.
Вороны сидели ровно – я заметил это сразу, еще на подъезде. Не как попало, а через равные промежутки, словно по линейке. Будто ждали чего-то, высматривали. Я подумал тогда: показалось. С дороги всегда кажется.
Деревня встретила тишиной. На въезде, у покосившегося указателя с облупившейся краской, стояла чья-то собака. Я еще удивился: обычно здесь, бывало, свора выбегала, лаяла на колеса, бросалась под машину с дурашливой злобой деревенских псов, которым скучно. А эта стояла и смотрела в лес. Не на меня. В лес. И не лаяла. Просто стояла, поджав хвост, и мелко дрожала, хотя холодно не было – сыро, но не холодно.
Я вышел на остановке и пошел пешком. Чемодан на колесиках утопал в раскисшей глине, и я тащил его волоком, матерясь сквозь зубы. Мимо прополз чей-то УАЗик, старый, дедовский, с мутными фарами. Водитель не погудел, не остановился, даже не повернул головы. Я проводил его взглядом и увидел за машиной дорогу – пустую, длинную, уходящую в никуда.
В детстве здесь всегда кто-то был. В детстве дорога гудела.
Дом стоял на своем месте. Это было, пожалуй, единственное, что не изменилось. Тот же забор, только краска облупилась окончательно и кое-где штакетник заменен кусками фанеры. Та же калитка, только петли проржавели и визжали так, что закладывало уши. Тот же палисадник, только вместо цветов – высохшие стебли, которые никто не выдернул еще с прошлого года.
Я толкнул дверь. Запах ударил в нос сразу – плотный, тяжелый, въевшийся в стены. Запах старости. Так пахнет в домах, где долго живут пожилые люди: смесь лекарств, кислого молока, сырости от подпола и еще чего-то неуловимого, похожего на осенние листья, которые гниют в ведре. Я никогда не замечал этого запаха раньше. Раньше здесь пахло пирогами.
Мать вышла из кухни, вытирая руки о фартук. Она улыбнулась, но улыбка вышла натянутой, усталой. За ней, в полумраке прихожей, я разглядел отца – он сидел на табурете, ссутулившись, и смотрел в пол.
– Приехал, – сказала мать. И это было не вопросом и не утверждением. Просто констатация. Как будто я мог не приехать и как будто это ничего бы не изменило.
