Сумерки век стояли в мастерской Алессандро, словно густое вино, в котором плавали пылинки — единственные свидетели его работы. Эти пылинки, подсвеченные косыми лучами из высокого, давно немытого окна, танцевали медленный, гипнотический танец, подчиняясь не сквозняку, а какому-то внутреннему ритму самого помещения. Мастерская располагалась в старом квартале Флоренции, в доме, помнившем ещё грохот наполеоновских пушек и тихий перестук сапог гарибальдийцев. Стены её, сложенные из грубого, потемневшего от времени камня, хранили запахи веков: терпкий аромат льняного масла, въевшийся в деревянные балки перекрытий, сладковатую гнильцу старых холстов, сложенных в углу, и едва уловимый, но неизменный запах земляной плесени, поднимающийся из подвала, где Алессандро хранил запасы воска и пигментов.
Он проводил ладонью по холсту, но не видел ни нанесённой краски, ни самой поверхности. Его пальцы, длинные, с утолщёнными суставами — результат десятилетий держания кисти и смешивания красок вручную — скользили по рельефу, читая его, как слепой читает шрифт Брайля. Он ощущал шершавость грунта, прохладную гладкость участков, покрытых смолой, и тепло, которое, казалось, исходило от слоёв воска, втёртых с особой яростью. Слепота пришла к нему не внезапно, а как долгий гость, которого сначала не замечаешь за разговорами, а потом он уже сидит в твоём любимом кресле и не собирается уходить, постепенно вытесняя свет из знакомых углов.
Сначала исчезли звёзды с потолочной фрески в Сан-Лоренцо. Алессандро помнил тот день до мельчайших деталей, хотя прошло уже почти десять лет. Он стоял на лесах, высоко под сводами базилики, и вдруг понял, что больше не может различить золотые точки на ультрамариновом фоне, которые сам же наносил кистью из беличьего волоса двадцать лет назад. Они просто растворились в синеве, как сахар в воде. Он списал это на усталость, на тусклое освещение, на что угодно, только не на начало конца. Потом поблёкли лица святых на эскизах — сначала пропали морщинки в уголках глаз Святого Иеронима, над которым он работал по заказу одного кардинала, затем исчез румянец на щеках Мадонны. Он подносил наброски к самому носу, щурился, напрягая последние остатки зрения, и ловил себя на том, что уже не столько видит, сколько помнит эти лица. А затем ушло и то, что он называл про себя «её весенним прищуром», хотя на самом деле помнил лишь тепло на своей щеке, когда она, смеясь, щурилась на солнце.
Он никогда не говорил о ней вслух. Её имя — Элеонора — было спрятано где-то на самом дне памяти, под слоями более поздних, более тусклых воспоминаний. Она была женой его друга, торговца шёлком, и их роман длился ровно одно флорентийское лето, напоённое ароматами цветущих апельсиновых деревьев и звоном цикад. Он писал её портрет в саду, на фоне старой каменной стены, увитой плющом. Она позировала терпеливо, но в её глазах, цвета густого мёда, постоянно плясали бесенята, и уголки губ подрагивали в попытке сдержать улыбку. Именно этот прищур, этот затаённый смех, обращённый к солнцу, он пытался поймать тогда и не смог. Портрет вышел слишком серьёзным, слишком «для вечности». А потом лето кончилось, её муж узнал о тайных сеансах, и Алессандро спешно уехал в Рим. С тех пор он не видел её, но память о солнечном прищуре жила в нём, как заноза. И когда слепота украла и это тепло, он впервые по-настоящему испугался. Не темноты — к темноте он уже привык, — а того, что мир перестаёт быть населённым. Люди, лица, пейзажи — всё превращалось в пустые имена, в звуки без образов.
