Сигнал пришел не по радио и не через спутники связи, которые к третьему дню Великого Молчания превратились в бесполезные куски мертвого кремния на орбите. Он ударил прямо в затылок майора ВДВ Андрея Соколова, когда он пытался развести огонь из отсыревших обломков пластикового паркета в разгромленной гостиной своей бывшей квартиры на окраине Новосибирска.
Это была не мысль. Мысль можно прогнать, списать на усталость или контузию десятилетней давности. Это было физическое ощущение чужеродного кода, вплавленного непосредственно в синапсы. Словно кто-то взял его мозг — сложный, несовершенный, но принадлежащий только ему механизм — и вставил в него раскаленную флешку.
Сначала пришла боль. Ослепляющая, белая вспышка за глазами, заставившая выронить зажигалку. Пальцы сами собой скрючились, сдирая ногти о линолеум. Соколов зарычал, пытаясь выдавить чужой звук из собственной гортани. А затем пришло Знание.
Оно легло поверх привычной картины мира грязным, тяжелым одеялом. Майор видел перед собой обугленный угол дивана, лужу талой воды, натекшую с потолка, и автомат АК-12, прислоненный к стене. Но теперь сквозь эти предметы проступала их истинная суть. Диван был набором углеводородных цепей, вода — скоплением полярных молекул, а сталь автомата кричала о примесях марганца и хрома. Мир лишился иллюзий, названий и смыслов, оставив лишь голую физику и химию. И над всем этим висела формула распада.
— Тринадцать минут, — прохрипел Соколов, глядя на часы. Его голос звучал ровно, механически, лишенный всякого человеческого страха. — До полной остановки сердца. Гемоглобин теряет способность связывать кислород. Митохондрии прекращают выработку АТФ. Клеточные мембраны коллапсируют при температуре тела.
Он говорил это не потому, что внезапно стал врачом-диагностом. Информация просто транслировалась в его сознание, как бегущая строка на экране банкомата. Проект «Эдем» признан неэффективным. Уровень девиантности носителей превышает допустимый порог в 47.3 раза. Запущена процедура санации.
За окном, выходящим на забитую брошенными автомобилями улицу, небо больше не было небом. Третьи сутки там пульсировала багровая опухоль. Грозовые фронты не двигались с запада на восток, они стояли вертикально, словно гигантские столбы соленой воды в невесомости. Молнии били не вниз, ища землю, а вбок, прошивая само пространство длинными черными шрамами. Воздух пах озоном так густо, что им невозможно было дышать — легкие мгновенно покрывались ледяной коркой химического ожога.
Соколов поднялся. Боль в затылке отступила, сменившись леденящей пустотой. Чужой протокол полностью перехватил управление вегетативной нервной системой. Паника, ужас, отчаяние — все человеческое сгорело в той белой вспышке. Остался оператор. Биологический терминал, которому дали последние инструкции.
