Эпоха после правил
Глава 1
Шёл дождь. Не тот метафорический дождь, который в кино начинается ровно в тот момент, когда герой подходит к могиле, а оператор уже навёл фокус на одинокую слезу. Нет, это был самый обыкновенный ноябрьский дождь — мелкий, противный, косой, затекающий за шиворот и превращающий городскую пыль в серую кашу под ногами. Дождь, который шёл уже третий день подряд, словно небеса взяли подряд на иллюстрацию его внутреннего состояния и теперь отрабатывали его с перевыполнением плана.
Он сидел в пустой квартире и слушал тишину. Не простое отсутствие звука — такое можно найти в библиотеке или в храме, и оно даже приятно. Нет. Это была тишина особого сорта — густая, плотная, как вата, которой закладывают уши перед расстрелом. Тишина, пришедшая на смену многолетнему мурлыканью, которое пятнадцать лет было саундтреком его жизни. Пятнадцать лет — это больше, чем длится большинство браков. Больше, чем многие карьеры. Больше, чем он сам прожил в осознанном возрасте, не считая детства, которое он предпочёл бы забыть.
Кот умер во вторник. Это было единственное уточнение, которое он мог дать всем, кто спрашивал: «Как ты?». «Кот умер во вторник». Словно день недели имел значение. Словно то, что это случилось именно во вторник, а не в субботу или воскресенье, хоть как-то меняло суть произошедшего. Но ему казалось важным зафиксировать именно этот факт — возможно, потому что всё остальное ускользало от фиксации. Горе — странная субстанция. Оно не имеет чётких контуров. Оно расползается, как чернильное пятно по промокашке, окрашивая всё, к чему прикасается. И единственный способ не сойти с ума — найти в этом пятне хоть какой-то порядок. Например, день недели. Вторник. Кот умер во вторник, и с этого вторника мир стал другим.
Он помнил, как всё произошло. Вернее, как он обнаружил, что всё уже произошло, пока он спал. Кот был стар. Очень стар — по человеческим меркам глубокий пенсионер, по кошачьим — древний старец, переживший фараонов, потопы и переселение народов. Последние месяцы он не вставал с лежака с подогревом, который человек купил ему на гонорар от первой книги. Лежак был ортопедический, с терморегуляцией и эффектом памяти. Кот, всегда презиравший человеческие технологии, снизошёл до их использования — видимо, старость заставила пойти на компромисс даже его, самого непримиримого критика человечества из всех, кто помещается в переноску.
В то утро человек проснулся позже обычного — накануне он дописывал колонку для «Городского нерва» и лёг в четвёртом часу. Солнце уже стояло высоко, что для ноября было скорее достижением. Он встал, налил кофе, машинально насыпал корм в миску и только потом заметил, что кот не пришёл. Не пришёл — это было ненормально. Кот, даже в самом преклонном возрасте, всегда приходил на звук открывающегося пакета с кормом. Это был рефлекс, выработанный пятнадцатью годами совместной жизни. Он не мог не прийти. И он не пришёл.
