Пролог: Чёрный тюльпан
Февраль 2026 года. Донецкое направление. Серые земли.
Юлия лежала в грязи.
Жидкая, холодная, перемешанная со снегом и ржавчиной, она пропитала разгрузку, затекла под бронежилет, холодила живот. «Броник» всё равно не спасал от этого холода. Ничего не спасало уже третьи сутки.
Она смотрела в бинокль на разбитую бетонку.
Слева – сгоревший остов «Нивы». Справа – воронка, в которой, если повезёт, можно спрятать двоих. Прямо – позиции противника. Метров триста, не больше.
–«Фиалка», я «Грач». Вижу движение. Двое у крайнего дома. Тащат ящик. Похоже на «коробку» с собой, — зашелестело в наушнике.
Юлия, она же «Фиалка», чуть заметно кивнула. Поправила рацию.
– «Грач», работай. Я прикрою.
Она перевела ствол чуть левее. Палец лёг на скобу. Дыхание ровное, как учил когда-то инструктор в учебке. Тогда, в прошлой жизни, когда она ещё носила чистое бельё и не знала, как пахнет горелая плоть.
Сзади хрустнула ветка.
Юлия мгновенно перекатилась на спину, выбрасывая автомат вверх. В прицеле – свои. Трое. Командир штурмовой группы с позывным «Беркут» и двое его орлов. Лица чумазые, глаза красные от недосыпа.
– Свои, Фиалка, свои, – Беркут поднял руку в закопчённой перчатке. Он опустился рядом, прижимаясь к брустверу. – Тут как?
– Как обычно, – её голос звучал сухо, почти механически. – Шевелятся. К вечеру полезут.
– Значит, к вечеру будем встречать, – Беркут достал помятый шоколадный батончик, протянул ей. – Держи. Ты сутки не жрамши.
Юлия покачала головой.
– Не надо.
– Жуй, я сказал. – Он сунул батончик ей в руку. – Ты мне нужна живая. У нас завтра выход на крайних. Без тебя никак.
Она посмотрела на батончик. «Алёнка». В той, прошлой жизни, она покупала такие в супермаркете у дома. Просто так, потому что захотелось сладкого. Сейчас этот кусок пластика и какао казался чем-то из параллельной вселенной.
– Приняла, – коротко ответила она, но батончик убрала в карман разгрузки.
Беркут усмехнулся в прокопчённую бороду.
– Упрямая ты, Фиалка. Зря ты сюда пошла. Сидела бы в своём тылу, кофе пила…
– Я не пью кофе, – оборвала она.
– Ну, чай там, какаву… – он махнул рукой. – Мужика бы себе нашла нормального, детей рожала. Нет, попёрлась под пули.
Юлия промолчала. Она смотрела туда, где за бетонкой, за позициями, за линией фронта, начиналось небо. Серое, тяжёлое, как промокшая вата.
Она не могла ему объяснить. Что там, в том тылу, где пьют кофе и рожают детей, у неё никого не осталось. Что единственный человек, который был ей дорог, брат, остался лежать под Кременной два года назад. И когда она получила «груз 200», в её мире что-то сломалось. Правильный, уютный, безопасный мир лопнул, как мыльный пузырь. Осталась только эта грязь, этот холод и эта ненависть, которая грела лучше любого кофе.
