Неаполь. Конец сентября.
В Саните мёртвых берут в семью.
Не всех, а тех, у кого не осталось имени. Их черепа лежат под холмом, в туфовой пещере, откуда когда-то брали камень на город: тысячами, рядами, как хлеб на полках в пекарне. Чума, холера, кости, вынесенные из церквей, когда в церквях кончилось место. Кто они были, не знает никто. Поэтому кто-нибудь из живых однажды выбирает себе одного, даёт ему имя и начинает к нему ходить. Мама говорила, что безымянные мёртвые самые сговорчивые: им ведь больше никто не молится.
Синьора Пинто ходила к своему по воскресеньям сорок лет, а последние пять — под руку с Мике, если он был в городе.
— Скажи ему, что приехал, — велела она у входа. — Он тебя помнит.
— Он меня помнит, синьора?
— Ты ему в восемь лет конфету оставил. Такое помнят.
Его звали дон Гаэтано. Имя ему дала сама синьора Пинто, в семьдесят девятом году, в честь брата, который утонул под Сорренто, и с тех пор дон Гаэтано жил в деревянном домике с крышей, вроде скворечника, в третьей нише слева. На крыше лежали три монеты по десять центов и пластмассовая роза. Синьора Пинто достала из сумки чистую тряпочку и вытерла ему лоб, как вытирают внуку.
— Сон видел? — спросила она, не оборачиваясь.
— Какой?
— Любой. Ты бледный, как тот, кому снится.
В Саните сон не сон, а число. Синьора Пинто знала их все, как молитвы: вода — двадцать, страх — девяносто, мёртвый — сорок семь. А если мёртвый во сне ещё и заговорил, то сорок восемь, и это уже совсем другие деньги.
— Мне снится, что я опаздываю на поезд, — сказал Мике.
— Это не число. Это жизнь. — Она поправила розу. — Ешь больше, будут сниться мёртвые, как у людей.
Пока она вполголоса рассказывала дону Гаэтано про давление и про цены, Мике пошёл вдоль рядов.
Он всегда так делал, с детства. Мария говорила, что он не умеет стоять на месте там, где есть на что смотреть, и это была правда. Здесь было на что. Черепа лежали один к одному, и у каждого были свои трещины, свои зубы, свой наклон, как у людей в очереди. Над некоторыми висели записки, детским почерком и стариковским. «Помоги сдать экзамен». «Пусть сын позвонит». «Ты знаешь за что». Под одной кто-то нарисовал шариковой ручкой сердце, и чернила расплылись от сырости.
В самом конце, куда свет от входа уже не доставал, на выступе лежал пучок травы.
Не цветы. Цветы сюда носили все, и все одинаковые, хризантемы с рынка. Это были жёсткие стебли с мелкими жёлтыми венчиками, перевязанные ниткой. Мике наклонился. Пахло горько, как в аптеке, где ещё готовят сами. Трава была свежая, её сорвали день или два назад, и не в Неаполе: в Неаполе такая между камнями не растёт.