Есть истории, которые человечество рассказывает себе снова и снова, в каждую эпоху на новый лад, потому что однажды рассказанные, они не отпускают ни рассказчика, ни слушателя. История о сделке с дьяволом — одна из них. Народная немецкая легенда о докторе Фаусте, драматическая поэма Гёте, роман Булгакова, где по Москве расхаживает не вполне обычный иностранный консультант, — всякий раз одна и та же завязка, один и тот же вопрос: что, если бы человеку предложили всё — знание, власть, вечность, — попросив взамен единственное, о чём он в момент искушения меньше всего склонен думать всерьёз?
Книга, которую вы держите в руках, — ещё одна попытка рассказать эту историю. Но я хотел бы, чтобы вы открыли её, зная заранее, чем она не является.
Она не является романтизацией зла. На страницах этой книги дьявол не станет для вас обаятельным циником, чьи реплики хочется выписывать в цитатник, а трагедия падшего ангела не будет поводом для сочувствия. Всякий раз, когда он выглядит слишком убедительным, слишком честным, слишком правым, — а такие моменты в этой книге есть, и намеренно, — я прошу вас помнить одно: отец лжи не всегда лжёт в словах. Куда чаще он лжёт в цели, ради которой эти слова произносит. Величайшая его хитрость — не выдумать неправду, а исказить употребление правды столь тонко, что человек не замечает, куда именно она его ведёт.
Она не является и удобной, утешительной сказкой о том, что стоит только оступиться — и всё образуется само собой, потому что грех, оказывается, не так уж и страшен, а Бог простит в любом случае, не спрашивая о цене. Милосердие, о котором эта книга говорит в своей последней трети, — не билет без ответственности. Всякая слеза, пролитая на этих страницах чужой болью по вине главного героя, остаётся пролитой. Ни одно прощение в этой книге не отменяет тяжести содеянного — оно лишь открывает дверь, через которую эту тяжесть можно наконец пронести не в одиночестве.
И последнее, о чём стоит предупредить заранее, ничего не раскрывая. Чем ближе эта книга подходит к развязке, тем осторожнее я старался обращаться с тем, что превышает возможности любого писателя, — с самой сутью веры, которую нельзя ни доказать словами, ни присвоить себе, ни договорить за Того, Кому это единственно принадлежит. В какой-то момент вы, быть может, заметите, что я нарочно перестаю называть вещи по имени. Это не недосказанность и не уклонение от ответа. Это единственная форма уважения, какую я нашёл в себе право предложить теме, о которой пишу.