Я вышел с работы на двадцать семь минут раньше обычного и почти сразу понял, что Эосс это заметил. И отнюдь не из-за того, что город подал знак. Эосс никогда не подавал знаков. Не высвечивал в воздухе заботливых подсказок, не спрашивал, куда мне удобнее идти, не разговаривал со мной голосом из динамиков. В этом и заключалась вся его прелесть. Он не лез в разговор, не давал непрошенных советов. Он делал так, что нужная дверь всегда оказывалась открыта за несколько секунд до моего появления, а маршрут, который я вроде бы выбирал сам, уже был подготовлен.
На этот всё раз именно так и случилось. На выходе из главного лобби стеклянная створка раскрылась раньше, чем я поднёс запястье к считывателю. Внутренний двор за ней был залит мягким вечерним светом. Он отражался от металлических поручней, будто пытался стереть с них холодный блеск и оставить только тёплое золото заката. Между плитами двора тянулись узкие водные каналы; в них ещё падали редкие капли после недавнего дождя, и по тёмной поверхности расходились мелкие круги.
Я остановился на секунду у края дорожки и посмотрел вверх. Над городом по невидимым воздушным линиям медленно двигались транспортные капсулы. Дальние башни стояли в голубовато-золотой дымке. Между ними тянулись мосты, террасы, прозрачные галереи, висячие сады и такие тонкие линии переходов, что иногда казалось будто город держится не на конструкциях, а на чьём-то упрямом желании скрасить людям дорогу до дома этим прекрасным завораживающим видом.
Я мог вызвать капсулу. Она пришла бы за полминуты, открыла бы створку ровно в нужный момент, подобрала бы температуру сиденья, убрала бы из маршрута резкие повороты и, возможно, привезла бы меня к кафе на пятнадцать минут раньше, чем нужно.
Именно поэтому я решил пойти пешком. Иногда мне нравилось делать вид, что я могу перехитрить Эосс. Город же, в свою очередь, всегда великодушно позволял мне эту маленькую глупость.
Я пересёк внутренний двор офисного квартала и вышел из-под стеклянного козырька на общий пешеходный уровень. Потом поднялся по широкой спиральной рампе на верхний ярус — туда, где начинались открытые террасы, прогулочные площадки и вечерние кафе.
Стены вдоль рампы казались живыми. Материал реагировал на движение людей: где-то становился прозрачнее, где-то собирал на себе отражение неба, где-то прятал чужие силуэты в мягкую матовую глубину. Пока я шёл, в стекле рядом со мной несколько раз возникала моя же фигура: немного усталая, с расстёгнутым воротом майки-поло, с сумкой через плечо и с такой физиономией, которую Ася называла “лицом человека, героически пережившего совещание”.
