Когда Томасу было двенадцать, он верил, что Бог говорит с людьми через свет.
Через тонкий луч, падающий на церковный пол сквозь витраж. Через дрожание свечного пламени. Через утреннее солнце, ложащееся на лицо матери, когда она спала в кресле после долгой смены в больнице.
Он часто думал, что если однажды станет священником, то научится понимать этот язык света. Не сразу, конечно. Сначала будет мыть полы в храме, прислуживать на службах, читать толстые книги с золотыми буквами на корешках. Потом, если хватит терпения и веры, он получит право говорить людям слова, после которых им станет легче дышать.
Его младшая сестра Энни смеялась над этим.
— Ты будешь самым скучным священником на свете, Том.
— Почему?
— Потому что ты даже грешников будешь ругать тихо.
Она была младше его на пять лет, носила рыжие волосы в двух неаккуратных косах и постоянно пачкала колени. В отличие от Томаса, Энни не умела ходить спокойно. Она бежала по жизни так, будто боялась опоздать на собственное чудо.
Именно она первой услышала голос в стене.
Это случилось в ноябре. Дом тогда часто скрипел по ночам: старые балки, ветер в водосточных трубах, крысы на чердаке. Обычные звуки старого района, где дома стояли плечом к плечу, как усталые люди в очереди за дешёвым хлебом.
Энни пришла к Томасу перед сном. В руках она держала своего плюшевого кролика с оторванным ухом.
— Том, там кто-то говорит.
Он отложил книгу о житиях святых.
— Где?
— В моей комнате.
— Мама дома?
— Спит.
Томас взял фонарик, потому что хотел казаться взрослым. Он пошёл за Энни по коридору. Половицы холодили босые ноги. Дом был тихим, только где-то внизу тикали часы.
В комнате Энни пахло яблочным мылом и карандашной стружкой. На стене висели её рисунки: солнце, дом, мама, Томас в чёрной сутане, хотя никакой сутаны у него, конечно, не было.
— Вот там, — прошептала Энни и показала на угол возле окна.
Томас посветил фонариком. Ничего. Обои чуть отклеились у плинтуса. За стеклом шёл дождь.
— Это ветер.
— Нет. Он знает моё имя.
Томас хотел улыбнуться, но не смог. В комнате вдруг стало очень холодно.
— Что он говорит?
Энни опустила глаза.
— Что ты уйдёшь в церковь, а я останусь одна.
Томас сел рядом с ней на кровать.
— Я никуда не уйду.
— Врёшь.
Это сказала не Энни.
Голос был низким, сухим, будто кто-то провёл ногтем по внутренней стороне гробовой крышки. Томас вскочил. Фонарик выпал из его руки и покатился под кровать, освещая снизу игрушки, тапочки и маленькие ноги сестры.
Энни стояла у окна.
Только что сидела рядом, а теперь стояла у окна.
