– Хватит, Элла! Что я ей сказал? Взять свой чёртов диплом и живо домой! А она где шляется? Нет, с меня хватит! Я больше не собираюсь кормить твоё отродье!
Громкий голос, полный недовольства, пригвоздил меня к порогу. На улице бушевала непогода, и мама с отчимом не услышали, как я вернулась. Мокрые пальцы судорожно сжали диплом, оставляя на твёрдой обложке влажные разводы.
С платья капало. Я купила его специально для вручения – и вот пожалуйста. С волос – тоже. Ливень застал нашу пёструю толпу у академических ворот, а экипажи как назло, достались самым шустрым и бесцеремонным. Пришлось идти почти три мили пешком, рискуя слечь наутро с больным горлом.
Ирония в том, что целитель не может исцелить себя самого.
Из гостиной донёсся тихий, заискивающий голос мамы:
– Перестань, Гордо. Я же знаю, ты это не всерьёз. Посмотри, что творится за окном, Делина скорее всего спряталась где-то под козырьком и ждёт пока ливень закончится.
– Когда я говорю “вернуться в восемь”, это значит в восемь, – ледяным тоном отчеканило чудовище, которое двадцать лет назад стало моим отчимом. – Не в девять, ни в десять. И мне плевать на причину. Хоть земля разверзнется, хоть её сожрёт дракон!
– Тише! – испуганно зашептала мама. Я почти увидела, как она замахала руками.
О драконах в нашем городке либо хорошо, либо ничего. Этому была веская причина, и имя ей – Рагнар Сторм.
– Мне нечего бояться, – хмыкнул отчим, и в этой усмешке послышалась гордость. – Я здесь закон.
Ещё бы. Гордо Хольман был начальником городской стражи нашего небольшого городка Олбери. Те, кто не знал его лично, считали Гордо воплощением чести и достоинства. Однако в стенах дома он был настоящий манипулятор и тиран. Только мама до сих пор ходила в розовых очках и считала его мерзкий характер издержками сложной работы.
– Я дал ей крышу над головой, кормил, поил и одевал, когда её папаша сбежал! – припечатал отчим, с наслаждением ковыряя мамины раны. – Растил как собственную!
К горлу подкатила тошнота, и я закусила изнутри щёку. Сердце болезненно ёкнуло, как будто его кольнули ржавой иголкой.
Ничего папа не сбежал, он без вести пропал, когда мне не было и года!
И вообще, как собственную – это не значит, что можно меня унижать! И не угрожать втайне от мамы, что меня выкинут на улицу за то, что я не смотрю на него с обожанием, как верная собачонка!
Под рёбрами разлилось, что-то едкое, болезненное. Нет, не гнев. Скорее какая-то усталая, выжженная горечь.
Я мечтала об этом дне долгих пять лет. И отчим сделал всё, чтобы его испортить.
Может, стоит сейчас же развернуться и сбежать? Пока не обнаружили, что я вернулась?
