— Вы признаете себя виновной, неара Торн? — голос врезается в сознание, как лезвие.
К горлу подкатывает противный комок, и все плывет, как будто мир уходит из-под ног. Противные вертолетики.
Я хочу разлепить веки, но все расплывается в мутное пятно. Голова словно вот-вот лопнет — классическая мигрень с аурой, когда свет режет глаза, а виски пульсируют в такт сердцебиению.
Пытаюсь привести мысли в порядок, но выходит как-то не очень.
Помню, как закрыла аптеку, по сырым, грязным улицам с полурастаявшим снегом шла домой. Под ногами хлюпало. Так себе аккомпанемент для окончания трудового дня. Не фанфары, увы. Но и не траурный марш, что тоже неплохо.
Героически добрела до своего двора, где вечно разливалась лужа, которую только плавь. А на доме нервно мигал фонарь, словно передавал сообщение азбукой Морзе. Точно помню, что у меня мелькнула мысль, что все по Блоку.
А потом… Что было потом? И какого черта, так болит голова?
— Неара Торн, — снова этот голос, усиливающий разрывающее ощущение в мозгах. — Вопрос требует ответа. Вы признаете себя виновной?
Я моргаю, пытаясь сфокусироваться и отрешиться от неприятных ощущений. Перед глазами медленно проступают контуры: высокие потолки, темное дерево, ряды скамей. Зал… суда? И снова вопрос: какого черта?
Я опускаю взгляд на собственные руки и не узнаю их. Тонкие, бледные, с длинными изящными пальцами. И без пластыря поперек правой ладони — обожглась вчера сильно, а волдырь сразу лопнул.
Это точно не мои руки. Очешуеть.
— Неара Торн! — вопрошающий повышает голос.
Я вздрагиваю. Инстинкт — штука забавная. Мой рот открывается сам собой:
— Не признаю, — произношу я.
Немного вяло, тихо, но точно не своим голосом. Выше, мягче, с каким-то мелодичным акцентом, которого у меня отродясь не было. Я сглатываю, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
По залу пробегает шепоток, слышатся женские “ах”. В голове начинает проясняться, хотя виски все еще безумно ломит.
— Интересно, — слева раздается приятный, вызывающий мурашки баритон. — Очень... интересно.
Я поворачиваю голову — слишком резко, мир снова качается так, что я вцепляюсь пальцами в скамью, на которой сижу, — и встречаюсь взглядом с ним.
Ощущение, как будто в кадре на героя навели крупный план. В поле зрения — только он, потому что все остальное меркнет на его фоне.
Мужчина стоит у края возвышения, рядом со столом судьи, скрестив руки на груди, и смотрит на меня так, будто я — особо занятная бактерия под микроскопом. Высокий — метр девяносто, не меньше.
Широкие плечи, затянутые в темно-синий мундир с золотыми эполетами, темные волосы по плечи небрежно откинуты назад, в них то там, то тут серебрятся белые прядки. Но он явно молод, не старше тридцати пяти.
