Ночью Серебряный форт звучал иначе.
Раньше тишина здесь была густой и уверенной, как сталь в ножнах: редкие шаги караула, шелест факелов, шорох перьев в писчей, где лекари и писцы сводили в таблицы убытки и раненых.
Теперь же тишина была дрожащей, хрупкой – как поверхность воды над бездонной глубиной.
Алексий проснулся не от шума, а от отсутствия звука.
Маятник не звенел.
За последние месяцы он привык засыпать под ровный, едва слышный перезвон эфирных струй – маятник, казалось, дышал вместе с крепостью, задавая ей новый ритм. Он успокаивал, обещая, что все под контролем, что ужас той ночи, когда форт чуть не оказался разорван между мирами, больше не повторится.
Сегодня – тишина.
Тягучая, неправильная.
Алексий приподнялся на постели, прислушался.
За окном в узком бойнице едва серел предрассветный снег; в коридоре кто‑то шепотом ругался, уронив ведро. Капитан караула менял смену – всё как обычно. Только внутри, где‑то под солнечным сплетением, под ребрами, странно зудела пустота, как если бы оттуда вырвали знакомый, привычный свет.
Маятник молчал.
Он спустил ноги на холодный каменный пол, нащупал сапоги. Пальцы автоматически коснулись запястья – там, где еще с той ночи, с Кульминации, под кожей оставалась тонкая, серебристая полоса. По виду – просто шрам, по ощущениям – ледяная нитка, вплетенная в плоть. Иногда она гудела в такт маятнику. Иногда – в такт его собственному сердцу.
Сейчас она была ледяной и мертвой.
– Не нравится мне это, – прошептал он в темноту, сам не зная, кому именно адресует слова: себе, маятнику или тем, кто через него смотрит.
Ответа не последовало.
Но зуд пустоты усилился.
Коридор северного крыла встретил его сероватым полумраком и запахом сырости. Форт все еще латали после зимнего штурма: здесь, где когда‑то прорывался поток эфира, камень потемнел, почернел и местами стал похож на стекло. Поверх наложили новые плиты, но старый шрам проступал даже через них – неровной линией, от которой чуть кружилась голова, если всматриваться слишком долго.
Алексий машинально обошел эту линию стороной.
В первый раз, когда он наступил прямо на нее, ему почудилось, что подошва сапога провалилась в ничто, а разум – в чужие, не его воспоминания.
– Опять не спится, хранитель? – донесся с лестницы знакомый голос.
Он вздрогнул чуть заметно. Стража старалась звать его по званию – хранитель маятника, – но до сих пор слово «хранитель» казалось ему чужой одеждой, надетой наспех поверх старой шинели обычного студента‑арканиста, которого несколько месяцев назад занесло сюда ветром войны.
