ГЛАВА 1: ПЕПЕЛЬНЫЙ ВЕТЕР И КРИК В КАМНЕ.
Это не дорога. Это – шрам на ландшафте, широкая, мёртвая долина, простирающаяся между острыми, как зубы дракона, скалами. Здесь не растёт трава, не ползают насекомые. Земля покрыта слоем мелкого, сухого пепла, который не лежит, а висит в воздухе густой, сепиевой пеленой. Этот пепел – не от огня, а от чего-то иного. Он впитывает звук, свет, надежду. Пространство здесь кажется выцветшим, лишённым насыщенных красок, словно мир в этом месте медленно превращается в старую, выгоревшую фотографию.
Над Тихим Путём царит вечный, гнетущий полдень. Лиловая луна, «Слеза Бога», висит в блёклом небе даже днём, отливая мертвенным сиянием. Солнце – тусклое, белесое пятно, не дающее тепла. Воздух абсолютно неподвижен. Ни малейшего ветерка. Тишина настолько плотная, что начинает звенеть в ушах – высокочастотный, невыносимый гул, который то нарастает, то спадает, но никогда не прекращается. Это «пение» самой аномалии. Иногда, без видимой причины, пепел под ногами начинает медленно вращаться, образуя мелкие, ленивые вихри, которые тут же рассыпаются. Дышать тяжело – не от нехватки воздуха, а от ощущения, что лёгкие наполняются не кислородом, а пылью времени и скорби.
Он двигался по пепельной равнине не как путник, а как призрак, нарушающий покой могилы. Его имя было Айлен, и он был изгнан из клана Тихой Пещеры, народа Скитальцев Бездны.
Его фигура под потертым плащом из тенеткани (материала, пожирающего свет) была неестественно худой и гибкой. Но не это бросалось в глаза. Это была его кожа. Сквозь прорехи в одежде виднелась плоть, похожая на застывшее молоко, смешанное с сажей. Она была полупрозрачной. Не красиво-эфирной, как у сородичей-фанатиков, а больной, тусклой. Под ней, словно ядовитые реки на глобусе умирающего мира, пульсировали и переплетались тёмно-синие, почти чёрные эфирные вены. Они светились неярко, с перебоями, будто неисправная неоновая вывеска.
Его лицо, скрытое в глубине капюшона, было бледной маской с острыми скулами и впалыми щеками. Губы – тонкие, бескровные, всегда слегка приоткрытые, будто он забыл, как их сомкнуть. Но главное – глаза. Широко посаженные, миндалевидные. Радужки – цветом полированного свинца, тусклые и безжизненные. А зрачки… зрачки были неестественно велики, даже в этом тусклом свете, и в их чёрной глубине, если приглядеться, мерещилось не отражение мира, а лёгкое, хаотичное мерцание, будто в его черепе тлели крошечные, синие искры.
Его руки, с длинными, костлявыми пальцами, были голы. На них не было ни единой царапины, только та же мерзкая полупрозрачность и сеть тёмных вен. Он был бос. Его ступни не оставляли на пепле отпечатков – лишь легкие, тут же исчезавшие вмятины.
