В камере пахнет озоном и сожженной пылью.
Я прижимаю ладони к вискам пациента. Его кожа липкая от пота, под моими пальцами бьется синяя жилка. Мужчина на кушетке дергается, ремни на его запястьях натягиваются.
— Не сопротивляйтесь, — говорю я, хотя знаю, что он меня не слышит.
Третий уровень аффекта. Радость. Самая грязная, самая горючая эмоция. Она выжигает нейронные связи быстрее, чем страх. Купол над Пятым сектором сегодня утром мигнул желтым — значит, где-то в трущобах кто-то позволил себе быть счастливым.
Инъектор в моей левой руке тихо гудит, заправленный раствором «Савор-7». Препарат не стирает память полностью, он просто отрезает эмоцию от события. Пациент будет помнить, что его дочь сделала первый шаг, но не почувствует ничего, кроме глухого раздражения от того, что пришлось отвлекаться от работы на конвейере.
— Готовность к протоколу «Пепел», — бросаю я через плечо.
Санитар кивает, его лицо скрыто за глухим респиратором. У санитаров нет имен. У них нет лиц. Только функции.
Я ввожу иглу в точку за ухом пациента.
Вспышка.
Для него это выглядит как белая молния, бьющая в затылок. Для меня — как запах озона, ставший вдруг густым, осязаемым. Я закрываю глаза, подключаясь к его синапсам через нейроконнектор на моем затылке.
Передо мной проносится чужая жизнь. Вот мужчина держит на руках сверток в родильном доме Двенадцатого сектора. Вот он впервые ест синтетическую говядину, выданную по талонам за перевыполнение плана. А вот — три часа назад. Он сидит в своей капсульной квартире. Дочь, семилетняя девочка с тонкими, как спички, руками, протягивает ему бумажный цветок. Она склеила его из оберток от питательного рациона.
И он улыбается.
Широко. Счастливо. Так, что Купол над его головой на долю секунды меняет цвет с мертвенно-серого на бледно-розовый.
Датчики на стенах камеры заходятся истеричным писком. Уровень выброса превышает норму. Если Смотрители зафиксируют этот пик, за мужчиной придут не Стиратели, а Утилизаторы.
— Быстрее, Каэ, — хрипит в ухе голос моего напарника, Рена. Он стоит за зеркальным стеклом операторской. — Ты тянешь время.
Я не тяну. Я просто на секунду ослабляю хватку. Позволяю чужой радости коснуться моих собственных мертвых нервов.
*Каково это — улыбаться бумажному цветку?*
— Протокол «Пепел», — повторяю я и поворачиваю кольцо на инъекторе.
Игла впрыскивает нейротоксин.
Чужая жизнь в моей голове рассыпается на пиксели. Радость выжигается, оставляя после себя черную, жирную пустоту. Мужчина на кушетке обмякает. Его глаза все еще открыты, но теперь они похожи на два куска мутного стекла.
