Пролог
.
Три минуты тишины
Стекло не разбивается сразу.
Это первое, что успевает отметить мозг Алексея в тот миллисекундный промежуток между ударом и полным отключением сознания. Лобовое стекло автомобиля, которое по всем законам физики должно было взорваться миллионом осколков, вдруг прогибается внутрь, как гигантская линза, как поверхность пруда, в который бросили камень. Оно тянется, деформируется, принимает форму чего-то невозможного – и только потом, когда инерция уже почти исчерпана, когда тело по инерции продолжает движение навстречу этому стеклянному мареву, раздается звук.
Но звук приходит позже.
Сначала – тишина.
Абсолютная, вакуумная, космическая тишина, которая не имеет ничего общего с тем, что мы привыкли называть тишиной в обычной жизни. Та, бытовая тишина – это всего лишь отсутствие громких звуков, но в ней всегда есть шорох собственного дыхания, гул крови в ушах, далекий шум города за окном, скрип половиц. Настоящая тишина – это когда исчезаешь ты сам.
Исчезает дыхание.
Исчезает сердцебиение.
Исчезает мысль.
Алексей не сразу понимает, что умер. Вернее, он не понимает этого вообще – в том смысле, в каком понимание требует времени, сопоставления фактов, анализа. Здесь нет времени. Здесь нет фактов. Есть только ощущение полета, которое длится уже целую вечность, хотя началось только что.
Он парит.
Где-то высоко, хотя понятия верха и низа тоже потеряли смысл. Он парит в абсолютной черноте, которая не пугает, потому что пугаться некому – страх требует тела – учащенного пульса, холодного пота, химии, которой больше нет. Чернота вокруг него – не отсутствие света, а отсутствие всего. Она плотная, бархатистая, почти осязаемая. Она обволакивает, но не давит.
Интересно, это и есть смерть?
Мысль приходит откуда-то извне, словно кто-то другой ее подумал за него. Алексей пытается ухватиться за эту мысль, сделать ее своей, но она ускользает, растворяется в черноте, как круги на воде.
Он пытается вспомнить, что было до.
Была дорога. Точно. Дорога, мокрый асфальт после дождя, фонари, отражающиеся в лужах длинными оранжевыми полосами. Он возвращался откуда-то. Откуда? С работы? Поздно, очень поздно. Город уже спал, только редкие машины проносились мимо, оставляя за собой шипение мокрых шин. Он слушал музыку – что-то спокойное, инструментальное, кажется, саксофон. Он любил саксофон. Или не любил? Теперь уже не важно.
Было что-то еще. Свет фар. Встречных фар, которые вдруг выросли перед ним, ослепили, заставили зажмуриться. Скрип тормозов – чужой скрип, не его. Его нога уже вдавила педаль в пол, но поздно, слишком поздно, инерция – жестокая любовница, она не прощает промедлений.
