Глава 1. Ночь, когда плавился мрамор
Эфес не спал. Эфес задыхался.
Июльская ночь 356 года до н. э. принесла с моря не прохладу, а лишь густую, соленую вонь гниющих водорослей и рыбьей требухи. Воздух стал плотным, как расплавленная смола, и оседал в легких тяжелым свинцом. Даже цикады, обезумевшие от трехнедельного зноя, сжалились к полуночи и затихли, оставив город наедине с его собственным гулом - тяжелым дыханием тысяч пьяных матросов, храпом рабов в эргастулах и далеким, монотонным плеском прибоя о мраморные ступени порта.
Герострат ненавидел этот город. Ненавидел липкий пот, стекающий по пояснице под грубым льняным хитоном. Ненавидел запах собственного отчаяния, который, казалось, пропитался в доски его закрытой на замок лавки. Папирус. Кто в этом году покупал папирус? Торговцы зерном перешли на восковые таблички, потому что воск дешевле. Поэты, которым он раньше ссужал свитки в долг, либо бежали от долгов в Афины, либо сгнили в каменоломнях сатрапа. Его дело, его имя, его жизнь превратились в пепел задолго до того, как он чиркнул кремнем.
Он шел по пустым улицам, ведущим к возвышенности, где в сиянии луны плавился и тек, подобно воску, колосс Храма Артемиды. Днем это здание подавляло своим величием, заставляя шею ныть от запрокинутой головы. Но сейчас, ночью, оно казалось живым чудовищем. Сто двадцать семь колонн, каждая высотой с мачту триремы, уходили в чернильное небо. Мрамор не отражал лунный свет - он всасывал его, светился изнутри холодным, нездоровым огнем.
Герострат остановился в тени старой оливы. Его била дрожь, но не от страха. От предвкушения.
Он не был безумцем, каким его назовут завтра выжившие жрецы. Безумец - это хаос. А Герострат за последние три месяца выстроил идеальный, холодный план. Он знал, что храм охраняется персидскими наемниками сатрапа Тиссаферна, но те ленивы и пьяны. Он знал, что под восточной галереей, где складировали жертвенные масла, стражи нет вовсе - архитектор, проектируя дренаж, оставил там слепую нишу, о которой забыли еще при царе Крезе.
Герострат сунул руку за пазуху. Нащупал кожаный мешочек. Внутри тяжело булькнуло. Не просто масло. Три дня назад он спустил последние деньги на ворованную селитру у старого вавилонянина, торгующего красками. Смесь оливкового масла первого отжима и селитры горит иначе. Она не просто пожирает дерево - она вгрызается в него, плюется искрами, которые невозможно затушить вином или уксусом.
Он вышел из тени. Песок скрипел под сандалиями. Каждый шаг отдавался в ушах ударом гонга. Он шел прямо к воротам. - Стой! - ленивый окрик с галереи. Герострат поднял руки, показывая пустые ладони. Он не крался. Вор двигается тихо. Торговец идет уверенно. - Я несу дары! - крикнул он хрипло. - Богиня требует крови!
