Рой был сброшен с борта стратосферного аэростата-носителя на высоте двенадцати тысяч метров.
Двенадцать километров над землёй. Воздух разрежен. Солнечный свет — резкий, беспощадный — бил по обшивке бликами, слепил глаза. Дроны отделились от носителя и, экономя топливо, перешли в планирование. Каждый сам по себе, невидимый, почти невесомый, нёс смерть. Сначала они летели поодиночке, размазанные по небу так, что ни один радар не видел угрозы: отражённый сигнал возвращался рваными клочьями, путался в фильтрах, рассыпался на помехи. Эффективная площадь рассеяния каждого дрона — одна сотая квадратного метра, сигнатура, сопоставимая с отражением от крупной птицы. Алгоритмы «Скифа» списывали эти всплески в пассивные помехи и стирали с экранов. Именно на это и был расчёт.
Затем — синхронно, словно по единой команде, — двигатели вышли на максимальную тягу, и за восемь десятых секунды дроны стянулись в боевой порядок. В тот момент, когда пассажирский лайнер входил в заданный квадрат, рой выстроился в асимметричный атакующий веер: три фронтальных, четыре фланговых, пять замыкающих. Геометрия учитывала всё — скорость встречного ветра, плотность воздуха, температуру обшивки цели. Винты — двухлопастные, из углепластика — вышли на рабочие обороты. Их вращение порождало сложный акустический спектр: основная гармоника — около трёх килогерц — уходила в небо едва слышимым писком, но из-за биений лопастей возникала низкочастотная пульсация, которая давила бы на грудную клетку человека глухим, тошнотворным гулом.
Рейс 471 Тель-Авив — Москва шёл восточным обходным маршрутом: воздушное пространство над зоной боевых действий было закрыто, и лайнер уходил к Воронежу длинной пологой дугой, постепенно снижаясь к намеченному рубежу. К тому моменту, когда борт входил в заданный квадрат, его высота составляла около шести тысяч метров — достаточно низко, чтобы атака роя стала возможной. На борту — двести тридцать четыре пассажира и восемь членов экипажа. В салоне горел приглушённый свет, пахло разогретыми обедами и кофе. Стюардесса катила тележку по проходу. Мальчик семи лет, прижавшись лбом к иллюминатору, держал в руке пластмассовую модель самолёта — белый «Боинг-797» — и тихонько гудел, изображая турбины. Мать мальчика, сидевшая рядом, улыбалась. Два года больниц и капельниц, теперь всё закончилось, они возвращались домой.
Дроны ударили без промедления.
Фронтальная тройка вошла в левый двигатель — три беззвучные вспышки, слившиеся в один рваный грохот. Компактный кумулятивный заряд каждого дрона прожёг титановый кожух двигателя как бумагу; лопатки компрессора разлетелись раскалённой шрапнелью, выбивая иллюминаторы и кромсая крыло. В пробоины хлынул керосин, его пары мгновенно воспламенились, и объёмный взрыв разворотил двигатель изнутри. Лайнер клюнул носом. В салоне погас свет. Пластмассовый «Боинг-797» выпал из ослабевших пальцев ребёнка и улетел под кресло.
