Люди молчали.
Все те, кто собрался этой ночью под крышей амбара сельского головы Куделада, не издавали ни звука. Замерли неподвижными истуканами, широким кругом обступив кривую, видавшую виды лавку, заботливо принесенную сюда парой молодцов.
Внимали.
Застыли крепкие бородатые мужи, заложив большие пальцы за поясные верви, хмурились. В их глазах, давно подернувшихся пеленой безнадежности, нет-нет да и полыхали пожарища прошлого. Помнили, они еще многое помнили из того, что слышалось им сейчас в хриплом, давно сорванном голосе говорившего. Того, кто восседал нынче в самом центре амбара прямо на земляном полу, заваленном остатками прелой соломы, будто намеренно не обратив внимания на принесенное сиденье.
Старик.
Могло показаться, что был он такой древний, что неведомо, как все еще попирал дороги сего несчастного мира. Частая паутина морщин, изрезавших вдоль и поперек узкое, лобастое лицо сказителя, добавляла добрый десяток лет, а седые ломкие волосы, растерявшие уже всю силу, забранные двумя косами по бокам на манер северных племен, лишь подчеркивали многие лета. Но то лишь на первый взгляд. Стоило чуть подольше задержаться, всмотреться в сказителя, и вот уже закрадывались мысли, что не так он и дряхл. Вон и желваки крепкие играют, и глаза темные глядят молодо, задорно, с вызовом. Да и в целом не кажется он рохлей. Годами никак не старше того же Куделада, а тот мужик еще ого-го! Телегу на горбу пронесет. А что мартовский грязный снег голову окрасил? Так то мы ж не ведаем, какие беды да горе на долю несчастного выпали. Чай, не от хорошей жизни подался в бродяги-вещуны.
Вон как бает, аж в груди щемит.
Многие лета прошли с тех времен переломных.
Многие, кто что-то помнил уж нежитью стали –
Плотью истлевшей блуждают меж мрачных курганов.
Нет им покоя отныне, вовек и не будет.
Сказ я вам молвлю, внемлите же добрые люди.
Притчу о том, как наш мир погрузился в пучину
Страха и боли. Как Лес, как приют для покойных,
Захлопнул проходы, отринув себя от живого.
Не стало дороги для тех, кто закончил путь в мире
В тот край, где ждала его Мара, даруя забвенье,
Не вхожи они в звенья предков, чтоб встать с ними рядом
И доброму люду опорою быть и подмогой.
И ходят теперь меж живых, кто землею не принят.
Их Пагуба злая толкает, безвольных, к насилью.
Алкают они плотью, кровью людской насладиться,
Хотя бы на миг ощутить радость жизни забытой…
Он пришел в урочище к вечеру будто из ниоткуда.
Сам.
Не приехал с попутным обозом, крепко защищенным ратниками. Не прибился к охранцам-наемникам или хотя бы охотнику-провожатому.
