Пыль, черт бы её побрал! Опять эта грёбаная вездесущая пыль! Она повсюду. Она летает в солнечных лучах, временами заглядывающих в моё одинокое жилище, оседает на полированную поверхность мебели, на корешки книг и на рамки фотографий. Эта пыль совсем не похожа на желто-коричневую и хрустящую на зубах пыль афганских дорог, на красноватый «песок» Анголы или грубую и острую, словно мелкий наждак никарагуанскую пепловую пыль.
Обычная домашняя пыль тихая и незаметная, можно даже сказать – уютная и пушистая. Она не запорашивает глаза, не въедается в кожу, не забивает рот и нос так, что не продохнуть без защитной повязки. Она безобидная, эта домашняя пыль. Я уже давно с ней не борюсь, хоть она меня и весьма раздражает.
Не то чтобы у меня совсем не было на это сил или времени, нет – просто это мой маленький персональный ад, знак неумолимого времени, которое равнодушно стёрло меня в такую же мелкую невесомую труху. Я подобен ей во всём – серый, древний и никому не нужный старикан. Но, на разменянном десятом десятке лет это, в общем-то, и не мудрено.
В последние годы именно она — мой главный собеседник. Молчаливый, но честный. Она не притворяется, не льстит, не ждёт от меня ничего. Она просто есть. Мы научились понимать друг друга, я и пыль. Мы оба — тихий итог когда-то бурно кипевшей жизни. Выпавший в отстой сухой осадок. И ей так же, как и мне, остаётся только молча ждать, когда придёт большой Ветер и развеет нас обоих в полное ничто.
Поднялся на ноги медленно, с расчётом, как сапёр на минном поле. Одно неверное движение – и спину скрутит приступом радикулита, либо суставы прострелит артрит. Девяносто три – это вам не возраст, это срок годности, который, к тому же, уже давно истёк. Тело стало ненадёжным и немощным: то скрипит, то отказывает, то жутко ноет по ночам, бередя старые раны.
А память, чёрт бы её побрал, наоборот, работает с предательской чёткостью, вытаскивая откуда-то из подсознания такие моменты, которые я хотел бы забыть. Комната проплывала перед подслеповатыми глазами - эти стены помнили всё. Помнили, как здесь пахло пирогами, когда еще была жива моя благоверная.
Помнили голос дочери и внучки, которая теперь звонит раз в месяц из Сан-Франциско, с другого конца света. Но её звонки – это набор вежливых, осторожных фраз, будто она говорит с ребёнком или с душевнобольным. Может, я и есть душевнобольной?
Ведь предлагала же она мне перебраться к ней «за бугор», только вот я наотрез отказался. Умереть там, в чужой стране, среди чужих лиц и «пластиковых» улыбок? Нет. Всё, что я когда-то любил, всё, что защищал, все, кого хоронил - здесь, на этой и в этой земле. И я здесь тоже останусь. Навечно. С моими родными и любимыми.
