Осень 1942 года пришла в степь раньше срока. Ночами земля уже схватывалась тонким льдом, а днём ветер гнал по низкому небу серые клочья облаков, похожие на пепел от далёкого пожара.
Пятеро мужчин шли от аула к радиовышке.
Трое солдат — с винтовками. Четвёртый — лейтенант. Пятый — без шапки, с руками, связанными за спиной телефонным проводом. Провод был новый, чёрный, пах резиной и машинным маслом. Приговорённый всё время задевал ботинками сухой ковыль, будто пытался запомнить его шорох.
— Стой, — сказал лейтенант.
Они остановились у бетонного основания вышки. Она казалась слишком высокой для этой пустой земли. Металлические фермы уходили в тучи, а на верхушке качался рупор. Отсюда по радио иногда передавали сводки, и тогда весь аул собирался вокруг единственного приёмника: женщины сжимали платки, старики смотрели в пол, дети учились не задавать вопросов.
Сегодня у вышки не было никого.
Лейтенант достал папиросу, закурил сам и вложил вторую в губы приговорённого. Тот не поблагодарил. Его звали Тулеген, но в обвинительном листе имя было напечатано с ошибкой. С этой ошибкой ему предстояло умереть.
— Последнее слово? — спросил лейтенант.
— Перед кем?
Один из солдат нервно усмехнулся. Второй отвернулся к степи.
Лейтенант выдернул папиросу изо рта Тулегена и бросил под ноги.
— Пять шагов вперёд.
Тулеген сделал пять. На шестом остановился сам. Закрыл глаза. Ветер толкнул его в спину, и на мгновение ему показалось, что это уже пуля.
Лейтенант развернул лист.
Слова о предательстве, вредительстве и связях с врагом прозвучали пусто. Их сразу унёс ветер. Тулеген слушал не обвинение, а рупор наверху. Последние три ночи он слышал в нём шёпот, хотя электричество на вышку не подавали. Шёпот повторял голоса людей из аула — их просьбы, страхи, молитвы. Иногда рупор говорил голосом его погибшего брата.
— Отделение, приготовиться! — произнёс лейтенант.
Затворы щёлкнули почти одновременно.
Тулеген вдохнул запах холодной земли.
— Цельсь!
Винтовки поднялись. Три ствола замерли у него за спиной.
Тулеген закрыл глаза.
Лейтенант набрал в грудь воздуха.
Но произнести команду «огонь» не успел.
Рупор на вершине вышки ожил.
Сначала раздался треск. Потом уверенный, знакомый каждому голос произнёс:
— От Советского информбюро...
Солдаты замерли. Лейтенант поднял голову.
Голос оборвался. Из рупора вытянулся тонкий пронзительный сигнал. Он был выше человеческого крика и глубже гула самолёта. Он вошёл Тулегену под кожу, прошёл по позвоночнику и замер глубоко в голове, словно нашёл место, где рождались его мысли.
