Небеса горели, и это зрелище, которое не могло привидеться даже в самых страшных кошмарах ни одному смертному существу, было одновременно ужасающим и прекрасным в своей абсолютной, всепоглощающей катастрофичности. Это не было похоже на обычный пожар, который можно было бы потушить водой или залить песком, и это не было адское пламя в том смысле, в каком его привыкли понимать обитатели преисподней, ибо то пламя, которое сейчас пожирало райские чертоги, было порождено не стихией, а самой сущностью разрушения, той фундаментальной силой, которая существовала задолго до сотворения миров и которая теперь, вырвавшись на свободу, пожирала все, к чему прикасалась, с ненасытностью голодного зверя, дорвавшегося до forbiddenной плоти.
Там, где ещё несколько мгновений назад, отсчитываемых по небесному времени, струились потоки чистейшего золотого света, такого яркого и насыщенного, что смертный глаз не выдержал бы и секунды созерцания этой красоты, теперь клубился удушливый, пропитанный серой и гарью дым, который поднимался к самым небесным сводам, застилая их плотной пеленой отчаяния. Мраморные колоннады, возведенные из слез святых и дыхания серафимов, те самые колоннады, которые стояли здесь с момента основания Рая и которые, казалось, были столь же вечны, как и сам Создатель, рушились одна за другой, обращаясь в черную, оплавленную породу, которая с грохотом осыпалась вниз, погребая под собой как защитников, так и нападающих, не делая различий между праведниками и грешниками. Врата Рая, те самые сияющие врата, выкованные из перламутра и вечного сияния, врата, через которые за всю историю мироздания не прошел ни один недостойный, более не существовали как таковые, ибо на их месте зияла теперь рваная, кровоточащая тьмой дыра, сквозь которую в Царство Божье вливалась бесконечная, ревущая, неудержимая река Легиона, состоящая из миллионов демонических тел, жаждущих крови, разрушения и окончательного низвержения всего, что было свято.
Кайрон стоял на самом краю этой бурлящей, клокочущей реки, позволяя потоку тел, брони и клинков обтекать его со всех сторон, словно он был скалой, вросшей в русло бурного потока, и в этом было нечто символическое, ибо он действительно ощущал себя несокрушимым монолитом, неким острием копья, которое должно было пронзить самое сердце Рая. Вокруг царил такой хаос, такое столпотворение звуков, запахов и движений, что любое другое существо, менее привычное к ужасам войны, давно потеряло бы ориентацию и пало бы жертвой собственной растерянности, но для Кайрона этот хаос был симфонией, музыкой, которую он слышал с самого момента своего появления на свет, и каждая нота этой музыки находила отклик в самых темных глубинах его демонической души. Визг рвущегося металла, который раздирал барабанные перепонки и заставлял содрогаться даже самых стойких воинов, был для него слаще самых изысканных мелодий, а хруст костей, которые он с презрением называл "небесным фарфором", звучал в его ушах как хруст свежевыпавшего снега под ногами путника, идущего по зимнему лесу. Низкий, утробный гул боевых рогов, который сотрясал саму твердь под ногами и заставлял вибрировать каждый атом воздуха, был для него биением сердца самой войны, того самого сердца, которое сейчас билось в унисон с его собственным.
