В ту ночь Нефея слишком долго бродила по лесу. Сначала она шла легко, почти весело: касалась пальцами мокрых листьев, слушала, как в траве перекликаются невидимые сверчки, и думала о чём-то своём, гордом и беспокойном. Потом ночь стала гуще, звёзды поднялись выше, а сон всё не приходил. Нефея забрела так далеко, что не заметила, как тропинка ушла из-под ног, а знакомые берёзы сменились ельником — старым, тёмным и молчаливым.
Под утро лес совсем притих.
Это была не та добрая тишина, в которой спят птицы и дремлет мох. Это была тишина настороженная, будто сам лес затаил дыхание и прятал Нефею от чужого глаза. Над оврагами лежал сизый туман. Ветви не качались. Даже ручей, что обычно болтал всю ночь напролёт, теперь струился беззвучно, точно боялся выдать её.
Где-то далеко, за болотом, протяжно завыл волк.
Нефея остановилась.
Вой был длинный, тоскливый и злой. В нём слышалось не просто звериное одиночество, а будто чей-то приговор, вынесенный заранее. Следом в глухой чаще ухнула сова. Нефея подняла голову и усмехнулась, хотя по спине её пробежал холодок.
— Что ж, — сказала она тихо, — если это знак, то весьма невежливый.
Она пошла дальше.
Нефея была прекрасна той красотой, от которой путники забывали дорогу, звери высовывали морды из нор, а лешие, бывало, спорили до рассвета, настоящая она фея или чья-то выдумка. Волосы её в лунном свете казались тёмным золотом, глаза — двумя глубокими озёрами, а походка была так легка, будто трава сама поднимала её над землёй.
Но в этой красоте уже пряталось что-то острое. Не всякий заметил бы. Не всякий решился бы заметить. Смех Нефеи звенел чуть холоднее, чем прежде. Взгляд задерживался на живом слишком пристально. А сердце её, утомлённое старыми обидами и чужими обещаниями, давно научилось не верить никому.
Вот тогда из-за орешника и выполз полоз. Он был стар, огромен и неподвижен в своей силе. Чешуя его отливала болотной медью, голова поднималась над травой, как тёмный корень, оживший по недоброму колдовству. Он не спешил. Он будто заранее знал, что Нефея остановится.
Она и остановилась. Страха в ней не было. Или, вернее, она слишком хорошо умела прятать страх под улыбкой.
— Куда путь держишь, красавица? — спросил полоз.
Голос у него был сухой, шуршащий, но не без ласки. Так шелестит старая бумага, на которой записаны чужие долги.
— А тебе зачем знать? — ответила Нефея.
— Лес мой. Тропы мои. Кусты мои. Кто по ним ходит под утро, тот либо заблудился, либо ищет беды.
Нефея наклонила голову.
— А если я сама беда?
Полоз тихо засмеялся. Смех его прошёлся по траве, и травинки легли в разные стороны, как от холодного ветра.
