# НЕ ГОВОРИ МНЕ ЭТОГО
роман
────────────────────────────────
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПЕПЕЛ
1. РЕКА
Я помню воду.
Прежде лица, прежде имени, прежде всего остального — воду. Рось в тот год стояла высокая, мутная от таявших верховых снегов, а к июлю отстоялась, стала зелёной и тихой, и в ней отражались ольхи так подробно, что можно было пересчитать листья.
Мне было двадцать два. Я вёл с полудня чужого коня в поводу — своего я потерял на переправе, — и шёл вдоль берега, потому что берегом короче, а мне надо было к вечеру добраться до Радогоща, поклониться старейшине Радомиру и продать ему свой меч на три года вперёд. Отца моего убили, дом мой сожгли, род мой рассыпался, как сухая земля в кулаке, и всё, что у меня оставалось, — это умение убивать людей лучше, чем они умели убивать меня.
А потом расступился ивняк, и я встал.
Она выходила из воды.
Не шла — именно выходила, как выходит заря: сначала свет, потом всё остальное. Вода стекала по плечам, по спине, собиралась в ямке над ключицей и падала оттуда тяжёлой каплей. Мокрые волосы она держала на весу, отжимая их двумя руками, и от этого движения всё её тело было натянуто, как струна на гуслях, — от запястий до пяток. На мелководье под ногами у неё стояло облако взбитого песка. Кувшинка прилипла к бедру, и она её не замечала.
Я не был мальчишкой. Я к тому времени видел достаточно женщин, чтобы не терять голову от вида голого тела. Но здесь было другое. Здесь было узнавание. Как будто я двадцать два года шёл по чужой земле и вдруг увидел свой дом — и понял, что это дом, хотя никогда его раньше не видел.
Она обернулась.
Я должен был отвести глаза. Отвернуться, кашлянуть, отойти. Я стоял и смотрел.
И она — не закричала. Не присела в воду, не потянулась за рубахой на камне. Она смотрела на меня через десять шагов зелёной воды, и на лице её было то самое, что я чувствовал у себя в груди: удивление без страха.
— Ты кто? — спросила она.
— Ратибор, — сказал я. — Сын Гостомысла.
— Отвернись, Ратибор, сын Гостомысла.
Я отвернулся. Слышал, как она выходит, как шуршит по мокрому телу холстина, как отжимает косу.
— А ты кто? — спросил я в ольхи.
— Заряна, — сказала она у меня за спиной. — Дочь Радомира. Ты пришёл к отцу?
— К отцу.
— Тогда я тебе не завидую, — сказала Заряна. — И себе не завидую тоже. Можешь повернуться.
Я повернулся. Она стояла, обхватив себя руками за локти, и в её лице уже не было того утреннего света. В нём была взрослая, спокойная беда — как у человека, который давно знает срок.
— Мне семнадцать, — сказала она, будто отвечала на вопрос, которого я не задал. — На Купалу мне будет восемнадцать. Восемнадцать — это срок.
