Я поднимался по лестнице на чердак, руки ещё помнили вес инструмента, в ушах стоял гул цеха, а моё тело хотело лишь тишины и покоя. Но стоило мне войти в свою комнату, как сразу в глаза бросилась новая деталь.
На застеленной кровати, поверх моего грубого одеяла, лежал свёрток из плотной бумаги, перехваченный алой шёлковой лентой.
Я замер на пороге, усталость как рукой сняло, и я сразу осмотрелся по сторонам, хотя в моей «келье» прятаться было определённо негде, да и солдатики сумели бы подать мне знак, а они стояли спокойно и невозмутимо.
Я подошёл и внимательно осмотрел свою находку. Сначала визуально, но упакован он был плотно, аккуратно и очень бережно. От обёртки исходил слабый, но всё ещё чётко слышимый аромат духов, смутно знакомый.
Внутри, в изящном футляре вишнёвого дерева, лежало совершенство. Чертёжные инструменты. Не та дешёвая жесть, что гнулась в руках гимназиста, а изделие оружейника, перенесшего свои навыки на мирный металл. Ножки циркуля, отполированные до зеркального блеска, ловили последний луч заката и превращали его в горячие иглы алого света. Рейсфедеры и кронциркуль с иглами тоньше кончика скальпеля. Лекала из слоновой кости, их кривые были выверены не геометром, а настоящим поэтом, воспевающим безупречность линий. Настоящая мечта для инженера.
К футляру была прикреплена записка. Бумага верже, плотная, с лёгкой шероховатостью, которую почувствуешь только подушечками пальцев. Почерк каллиграфический, женский, с завитушками. «Для больших успехов в учёбе. С любовью, тётя Элеонора.»
Читая между строк, я понимал, что семейка родственников осознала рост моего влияния, и теперь, очевидно, старалась «сгладить углы», возникшие при встрече дражайшего племянничка в самом начале. Долго что-то они соображали, что просчитались, теперь надо ещё подумать, давать ли им шанс. Просится на ум ассоциация с отправкой вражеского поезда под откос.
«С любовью». От этих двух слов у меня свело желудок, будто я целиком проглотил кусок льда. Какая неловкая, а от этого ещё более смешная попытка купить мою лояльность и прощение. Не вышло сделать меня зависимым и обязанным, как им ни хотелось, теперь видимо пришла пора лебезить? Даже противно стало.
Внутри поднялась волна ярости, я позволил ей подняться, признал её и так же холодно и методично, затолкал обратно, под слой расчётливого спокойствия. Лицо снова стало маской. Только взгляд, наверное, стал даже более серьёзным, чем у старого переплётчика Афанасия Аристарховича, взвешивающего на невидимых весах ценность знания и риск обладания ими.
