Каждые шестнадцать лет Лес пробуждается.
Не шелестом листвы и не поступью зверей.
Он шепчет.
Тихим, настойчивым шепотом, что струится меж соснами, словно перетираются в ладонях сухие листья в мертвецкой тишине.
Слова этого шепота невнятны и глухи, будто рожденные не для человеческого слуха.
Но деревня слышит.
Всегда слышит.
И когда трещины на полях расползаются шире ладони, когда скот валится замертво, а из колодцев поднимают лишь зловонную тину — деревня выбирает одного.
Юношу.
Говорят, в самой чаще его ждет ведьма.
Забирает его, а наутро над полями стелется влажный, теплый туман, и земля понемногу оживает, даруя первые всходы.
Дети перестают кричать по ночам, и птицы возвращаются к заросшим речным берегам.
Имя юноши навсегда стирается из памяти, будто его и не было вовсе.
Порядок восстановлен.
И только Лес помнит.
Полуденное солнце висело над выгоревшими полями, заливая землю светом. В бороздах лежала рассыпающаяся пыль, а колосья ржи, некогда высокие и упругие, теперь уродливо обвисли, покрытые серым налётом. В канаве тянулась мутная вода, поверхность её дрожала, точно скрывая что-то под маслянистой пленкой, и запах привлекал рой мух, висевших плотными клубками.
Женщина, стоявшая у колодца, выпрямила спину и крепко сжала рукоять ведра. Её голос прозвучал резко:
— Сколько ещё?
Она не отводила взгляда от мужчины, который копался у канавы в нескольких шагах от неё. Возле покосившегося забора темнела тушка дохлой птицы. Крылья у неё слиплись, а мутные глаза уставились в пыль, словно всё ещё что-то видели.
Мужчина не остановился. Лопата в его натруженных руках продолжала поднимать комья сухой земли и лишь после короткой паузы он ответил, не глядя на неё:
— Столько, сколько потребуется.
Его выцветшая рубаха прилипла к спине от пота. Пальцы, вцепившиеся в черенок, мелко дрожали — то ли от усталости, то ли от напряжения.
— Сыта уже по горло, — сказала женщина уже тише, но горечь в её голосе не угасла. Взгляд её невольно скользнул к горизонту, где тёмной стеной стоял Лес. — Все ведь знают, что время близится.
Мужчина глубже воткнул лопату в землю и не ответил. Лицо его оставалось каменным, будто любое ее неуклюжее слово могло призвать беду, о которой она говорила. Женщина, цокнув языком, резко отвернулась и зашагала прочь.
На улице, меж покосившихся изб, она заметила ребёнка — мальчика лет семи, совсем юнца. Он сидел прямо в пыли у забора. Кожа его была покрыта красной сыпью, он что-то чертил заострённой палкой по земле, пока его не схватили за руку. Мать, горбатая женщина, дёрнула его с силой, и потащила к дому. Мальчик не сопротивлялся, лишь скривился от боли, а женщина не оглядывалась, но чувствовала, как взгляды соседей жгут ей спину.
